Стон прозвучал так глухо и издалека, что я подумал: «Не снится ли мне?» Мрак вновь выдохнул его от кровати моего сына. Я встал и включил лампу. Мальчик прищурился от света, осветившего его побелевшее и изменившееся лицо:
— Болит! — он показал на правую сторону живота. — Вот здесь…
— Что ел на ужин? — склонился я над ним.
— Брынзу и чай, — простонал мальчик.
«Наверняка аппендицит», — подумал я.
— Это не страшно, — сказал я. — Вставай.
Я заказал по телефону такси, оделся, помог одеться сыну, и мы стали ждать.
— Как у тебя болит, толчками? — спросил я его. — Боль пульсирующая?
Сын сжал губы. Он ждал от меня помощи, а я ему надоедаю вопросами. Я улыбнулся:
— Видишь ли… Ты уже большой. Если потребуется, — ложишься на стол, и никаких сцен.
— На какой стол? — быстро взглянул он на меня из-под ресниц.
— Как на какой, на операционный, — пожал я плечами. — Это безобиднее, чем операция на гланды, но ее нужно сделать сейчас же…
К двум часам мы были в «Пироговке»[1]. Коридоры детского отделения, в которых днем невозможно протиснуться из-за людей, сейчас пустовали под мерцающим светом ламп. Я постучал в дежурный кабинет. Никто не ответил. Внутри горел свет. Я опять постучал и открыл дверь. За столом сидел молодой, рано облысевший врач. Напротив него, на кушетке, развалилась сестра. Они разговаривали. На меня посмотрели смущенно: наверное, не ждали, что кто-то потревожит их в это время. Я подумал: «Не перепутал ли опять двери?».
— У него болит живот, — кивнул я на мальчика и сам удивился своему голосу: он звучал слишком беззаботно и бодро в этот полуночный час. — Посмотрите его?
— Сколько ему лет? — спросил врач, не меняя своей позы.
— Тринадцать, — сказал я. — Тринадцать и четыре месяца…
— К нам, — с неохотой вздохнул он. — Войдите…
Я помог сыну раздеться, врач склонился над ним: «Где у тебя болит?» — мальчик провел ладонью по животу.
— Думаю, что это аппендицит, — сказал я.
Врач жестом отстранил меня, усердно прощупал живот мальчику, выпрямился, искоса посмотрел на меня и просопел:
— Это не аппендицит. Вы ему бусколизин не давали?
— Ничего ему не давал.
— Правильно! — похвалил он меня. Успокоительное лишь боль притупляет… Если, действительно, аппендицит, то это только подведет нас, и будет неприятность…
— Но вы ведь сказали, что это не аппендицит?
— Пока нет, — посмотрел на меня выразительно доктор.
— Сделайте ему анализ крови, — предложил я.
— Не нужно, — махнул он. — Вы где работаете?
Его вопрос был таким неожиданным, что я смутился, посмотрел по сторонам и подумал: «И все-таки… не перепутал ли я двери?»
— В милиции, — сказал я. — Часто…
Я хотел ему сказать, что мне часто приходится забегать в «Пироговку», может быть, виделись, но он меня прервал:
— Работа у вас наверняка нервная? — многозначительно сделав ударение на последнем слове.
— Да, — кивнул я. — Можно сказать…
— Ну вот! — врач назидательно пожал плечами. — И мальчик у вас нервный. Спазмы желудочно-кишечного тракта иногда весьма болезненны.
Я потерял терпение и, наверно, сказал бы ему: «Бабушка твоя — нервная!» — но он уже отвернулся и отдавал распоряжение сестре, чтобы приготовила успокоительную инъекцию…
— Но ведь успокоительное не рекомендуется? — скрипнул я зубами.
— Если не понимаете, не говорите! — с неприкрытой неприязнью посмотрел на меня доктор.
— У вас машина есть? — спросил я его.
— Да, — вздрогнул он и тревожно впился в мои глаза. Я понял, что теперь я застал его врасплох своим вопросом. — А что?
— А, просто так спросил, — я посмотрел на него невинно, подумав: «Кто знает, сколько штрафов ты выложил по дорогам и сейчас себе их не возвращаешь».
Я обнял сына, и мы вышли из кабинета. Просто не посмел сказать доктору, что я подумал о нем. Я заметил: человек никогда не говорит своему командиру отделения, судье и врачу что думает о них. «А, наверно, и нам не говорят», — улыбнулся я.
Пока мы ждали такси, сын несколько раз взглянул на меня искоса. Как только мы сели в машину, он, испуганный, прижался неуверенно ко мне и сказал:
— Ты знаешь, у меня, кажется, прошло.
На его лице застыло выражение озадаченности, — он словно вслушивался в себя и то верил, то не верил, что боль отпустила его.