Пятнадцать лет назад в софийском квартале Красное село, вдали от трамвайной линии и от шоссе красовалась шумная веселая улочка Соловьиная. Семь домов — с одной стороны, семь — с другой, без асфальта, без плиток тротуара. Зимой хозяйки засыпали дорожки шлаком. Дворы терялись в благоухающих зарослях сирени. Вечером, придя домой, люди собирались на своих террасах за стаканом вина или спокойно болтали через ограду. Тогда и ограды-то были символические: выложенные в линию побеленные камни или сколоченные наскоро рейки, — чтобы только курицы не убежали. Весело и дружно жили люди на этой улочке, но как-то осенью снесли дома, и через два года на месте бывшей Соловьиной улицы вырос восьмиэтажный панельный дом. От прекрасного и беззаботного мира детства сохранилось лишь несколько канадских тополей да сердечность бывших соседей. Вопреки обязательной панельной изоляции, они сумели сохранить между собой каким-то необъяснимым образом теплое дружелюбное пространство дворов, наполненное золотистым ласковым светом, чувством безопасности. Еще более необъяснимым и трогательным было то, что это пространство существовало и между их детьми, которые только слышали о бывшей Соловьиной улице. Встретившись и остановившись для разговора, старые соседи собираются в кружок, и их голоса звучат приглушенно, а сами они озираются, — прямо, настоящие заговорщики. Они все еще ощущают себя чужаками в этом упорядоченном рае жилого микрорайона, но не хотят это показывать, — где же чужих почитают? Наверно, поэтому они выглядят так загадочно, а, может быть, действительно строят заговор против тирании бетона, властвующего вокруг.

Все мужчины на бывшей Соловьиной улице были ремесленниками: водопроводчики, каменщики, монтеры. Поэтому при нужде нам не приходилось кланяться разным работничкам, или как их сейчас называют: ателье услуг. Начнись в одном из домов ремонт, прорвись вода или канализация, — все мужчины с улицы собирались, и каждый старался помочь если не руками, так советом. Самым незаменимым и уважаемым был и остается бай[3] Стоян Маринкин. Помню, когда он только появился на нашей улице, поселившись в одном из домов, его уже называли бай Стоян, хотя ему еще не было и сорока. После того, как он вышел на пенсию, ему разрешили открыть небольшую слесарную мастерскую в одном из уцелевших двориков. Его поднимали среди ночи, чтобы открыть какой-нибудь безнадежно заевший замок. И хотя в микрорайоне было много незнакомых людей, его знали все. Каждый, вспоминавший его, обязательно добавлял: «Золотые руки у человека!» Руки его хвалили все, но я, наверно, был единственным, кто ценил и зоркую проницательность его глаз, — они запоминали все, что им встречалось. Я уже несколько раз просил его советов по моей работе.

Около половины седьмого я позвонил ему в дверь, зная о его привычке рано вставать, хотя в мастерскую он уходил к восьми часам. Бай Стоян легонько приоткрыл двери, подал мне знак, чтобы я не шумел и не разбудил его внуков, и повел меня на кухню.

— Что за нужда тебя привела так рано? — спросил он.

— Ну-у… — пожал я плечами, — ты ведь знаешь…

— Садись, садись, — настоял он. — Я только что кофе поставил вариться, — ты не можешь отказаться.

— От кофе никогда! — улыбнулся я и вытащил из кармана полиэтиленовый пакетик. — Я принес тебе тут кое-что.

Бай Стоян взял пакетик, повертел его на свету, внимательно рассматривая блестящие обрезки.

— Оцинкованная жесть, — произнес он. — Два миллиметра. Толстовата, обычно ее используют для покрытия крыш. Мягкая и работать с ней легко.

— Это мне известно, — сказал я.

Бай Стоян недоуменно посмотрел на меня: «Что же тебя еще интересует?» — и опять уставился на жестяные стружки.

— Работа мастера! — восхищенно покачал он головой. — И не какой-нибудь там, а экстракласса! И ножницы у него отличные.

Я решил его поддеть:

— Насчет ножниц спорить не буду, — произнес я, — а вот человек…

— Что такое?

— Он только, может быть, стоял рядом с мастерами.

— Не может быть! — рассердился сосед.

— Такая ситуация, — пожал я плечами. — Студент, подрабатывающий летом.

— Исключено! — разошелся бай Стоян. — Ты меня слушай. Такое от одного смотренья не сделаешь Для непривыкших рук и самые распрекрасные ножницы неудобны, на пальцах ссадины оставляют, злят только. Если нервно резать, то остаются обрезки, будто жеванные, а на эти посмотри — ровные, одинаковые, как по шаблону сделанные.

— Спасибо тебе! — вздохнул я. — Именно это меня и интересовало.

Бай Стоян бросил пакетик на стол и налил мне кофе.

— Это что, важно? — спросил он.

— Очень. Ты меня этим от лишнего плутания спасаешь.

— Ох, эти дела… Кончатся они когда-нибудь в конце-то концов?

— И конца, и края им не видно, — успокоил я его.

— Удивляюсь я тебе, — покачал он головой. — Вроде, умный парень, и как ты связался с этим ремеслом?

— Как, — засмеялся я. — Сегодня немножко, завтра немножко, и полюбил.

— Ну, да… И работа, как жена, — пробормотал он. — Но я тебе прямо скажу, — тебе не позавидуешь. Кирпичник, который всю жизнь грязь месит, больше твоей радости видит.

— Может, и так, — произнес я. — Слушай… может ли здоровый мужчина… под восемьдесят килограмм, быть кровельщиком?

— Видишь ли, — задумался бай Стоян. — Кровельщики, ты ведь знаешь…

— Должны быть полегче, — кивнул я — иначе всю черепицу переломают.

— Да, но сегодня и кровля уже другая, — он опять оживился и показал мне на соседний дом. — Видишь… Одни крыши асфальтом залиты, другие — жестью обшиты.

— И все-таки? — нетерпеливо ударил я ладонью по столу.

— И все-таки… — задумчиво наклонил голову бай Стоян. — Все-таки, это возможно. У меня был один знакомый: такая громадина! — но самый лучший кровельщик. Его только видели, за голову хватались. «Не бойтесь, — говорил он, — я как только залезу наверх, сразу легче становлюсь». Потому что и в этом деле все от сноровки зависит: где ступить, как ступить… Так что, если это — его работа, — он кивнул на пакетик, — поверь мне — мастер…

— Я верю тебе, — сказал я, убирая пакетик в кармашек рубашки, и толкнул пустую чашку перед собой, — прекрасный кофе варишь.

— Заглядывай почаще, — поднялся сосед.

— Ты знаешь, — сказал я, — мне хочется как-нибудь вечером собраться так, за бутылочкой ракии.

— Хм! — усмехнулся он и недоверчиво подмигнул мне. — Ракия! Но ведь вам не дают?

— Да, не дают, — засмеялся я, — а мы потихоньку… И не будем говорить о работе.

— А о чем тогда говорить? — искренне удивился он.

— О Соловьиной улице.

— А, оставь! — наморщился бай Стоян.

— Ну, — махнул я легкомысленно рукой, — в таком случае поговорим о том, о сем. За ракией и закуской.

— Ты не из тех, кто теряет время, — улыбнулся он и добавил, — но ты приходи, что-нибудь сообразим!

Пока лифт плавно поднимал меня, я достал снимок мертвого мужчины, посмотрел ему в лицо и сказал: «Теперь я тебе верю, мастер!»