Вскоре мы из колхоза вернулись. Я нес домой целое ведро картошки и представлял, как мать будет радоваться. Она действительно обрадовалась! А потом вдруг полезла в шкаф, достала наш альбом и на первой странице указала на фотографию, где отец возле мастерской снят, под надписью: «Точное время г-на Бавыкина».
— Смотри!
Я эту фотографию уже тысячу раз видел. Пожелтела она немного от времени, а так все такая же. Мать спрашивает:
— Ничего не замечаешь?
Я пожал плечами. Тогда она ткнула пальцем в отцовского хозяина:
— Вот он, Никодим Никодимович!
Пригляделся я к г-ну Бавыкину, а ведь, верно, чем-то напоминает квартиранта, но только — самую малость. На фотокарточке он ровный, прямой и никаких угрей на носу нет.
— Может, не тот?
— Как же, не тот. Арестовали его. И меня несколько раз вызывали, спрашивали — как к нам попал. И фотокарточку эту с ним сличали. Бавыкин это. Он ведь за границей где-то жил. Явился, хозяйчик! И неспроста, видать...
Вот тебе фурнитура: вилочки, волоски, оси для швейцарских часов! Кто мог знать! Тихонький, матери компоту выделил. А сам тут какой компот затевал? Зубодробитель, а ягненком прикинулся. Верно в плакатах пишут: «Будьте бдительны!» Хотел старое вернуть. «Точное время г-на Бавыкина!»
На другой день я пошел в мастерскую, чтобы с Быниным перед отъездом проститься.
Его тоже вызывали. Все купленные у старика вилочки, оси, камни он в ступку сложил и собирался их истолочь пестом. Я сказал, что фурнитура не виновата. Тогда Бынин опомнился, шваркнул пестом так, что чуть ногу себе не отшиб, и заорал:
— Дали бы мне его, гада, своими руками удавил бы! Тото он тут глазами вертел, как жерновами, ведь это его мастерская была...
16. КОГДА ВСЮ НОЧЬ СКРИПЯТ ДЕРЕВЬЯ
Перед моим отъездом Витька пошутил, мол, едешь, туда, где молочные реки и кисельные берега. Я еще до Новосибирска не доехал, но уже убедился, что добраться до этих берегов — непросто. Два дня никак не мог закомпостировать билет. Шатался по вокзалу, думал о том, что же будет, если придется здесь еще задержаться? Ведь я съем все взятые в дорогу продукты!
Радио передавало хорошие новости. Наша армия не только остановила фашистов под Сталинградом, но и взяла в кольцо большую вражескую группировку. Наконец-то! Только бы не вырвались гады из этого кольца!
Как томительно длится время в ожидании поезда! Я бродил по улицам, разглядывал дома. Новосибирск, наверное, тоже неплохой город, но Томск лучше, потому что я там каждую дыру в заборе знаю.
Неподалеку от вокзала толпились люди. Я заглянул в центр круга, увидел старика, который играл на гармошке, не сняв рукавиц. Казалось, что гармонь сама играет, так как не было видно пальцев, которые бегали внутри рукавиц. Он пел на мотив «Раскинулось море широко» очень жалостливые слова. Понятно: чем жалобнее поешь, тем больше денег набросают в засаленную ушанку, распластавшую уши по земле. Руки ознобить старик, видимо, боялся, а вот за голову не беспокоился.
Он с хронта домой возвернулся без ног,
Стоит у крыльца дорогого,
Ему сообщает про маму сынок,
Что вышла она за другого! —
пел старик. Женщины всхлипывали, бросали в ушанку рубли.
А я подумал: на чем же стоит инвалид «у крыльца дорогого», если у него ног нет! Моя мать отца с фронта ждет, все женщины мужей ждут. Может, был какой один случай, так зачем же сразу его в песню тащить? Да что со слепого возьмешь? Беда в том, что такие песни иногда и зрячие поют. Нет, по мне, если ты зрячий, пой, как тот артист в госпитале, он мне на всю жизнь запомнился, потому что пел не про случайное, а про главное, и не ради денег.
Я не дал гармонисту ничего. Прошел еще дальше, а там была площадь, и на ней строили огромное здание. Один новосибирец сказал мне, что это будет самый большой в Сибири дворец-театр. Громадина, в которую двадцать наших драматических театров могло бы вместиться, верхушка круглая, вроде цирка, только значительно больше... И несмотря на войну, на трудное положение, дворец этот весь в строительных лесах, по ним лазают, ведут отделку, достраивают эту громадину. Значит, никто не сомневается в нашей победе, верят люди, что придет время и вспыхнут в этом дворце огни, выйдут артисты и споют, как тот дядька, в госпитале, что-нибудь про обыкновенного русского человека. И еще много-много в этом здании прозвучит песен и арий о любви и прочем, жаль только, что про нас ничего не споют, потому что оперы про всех написать невозможно.
Находился я, устал. А места, чтобы присесть, в вокзале не мог найти. Ночь уже настала, очень хотелось спать. Я пробрался в тоннель и там нашел местечко возле лестницы. Привалился к стене и сразу заснул.
Проснулся я от толчков и крика:
— Разлегся на дороге! Билеты компостируют в восьмой кассе!..
Но закомпостировать билет — только полдела. Самое трудное в поезд сесть. Все лезли в вагоны, отталкивали друг друга. Следующий поезд будет только через неделю, если бы я не сел, все это время пришлось бы питаться только кипяченой водой.
В вагоне мы — как шпроты в банке. Я был притиснут к спине жирной тетки, у нее в руке мешок с чем-то твердым и острым, и это твердое и острое уперлось мне в бок, с другой стороны меня давил тощий дядька, кости которого были еще тверже и острее теткиного мешка. Поезд двинулся, в открытую дверь веяло ветерком, пахнувшим степью и первым снегом. Хотя давка была немилосердная, люди немного успокоились, потому что знали, что наконец-то едут куда надо, стали разговаривать, жаловаться на жизнь, войну.
Ночью на неведомом полустанке в наш вагон влез военный с фонарем, в котором догорал стеариновый огарок. Тут выяснилось, что мучились мы по вине безбилетников, их в нашей теплушке оказалось больше, чем тех, у кого имелись билеты. Было много шума, но безбилетников все же высадили, и в вагоне сразу стало просторно, вольготно, я даже место на нарах для лежания захватил.
Проснулся я под утро от громкого крика. Тетка, в которую я был вдавлен, стыдила тощего мужчину. А тот оправдывался:
— Учитель я... из Ленинграда... Извините — оголодал… Вот и съел ваши сухари...
Потом он начал корчиться, извиваться, тетка ругалась, говорила, что он притворяется, чтобы избежать ответственности. Многие сначала тоже так думали, но на следующей остановке явились медички, осмотрели мужчину и сказали, что у него заворот кишок. Его тотчас унесли, что с ним сталось — мы никогда не узнаем. Он ночью потихоньку доставал у тетки из мешка сухари и ел до самого утра. Медички объяснили, что если бы у него была вода — сухари запивать, то, может, ничего бы и не было.
На крупных станциях наш вагон снова переполнялся так, что казалось — лопнет по всем швам. Потом постепенно становилось свободнее. Последний день пути я почти ничего не ел и очень обрадовался, когда увидел маленький вокзальчик и вывеску с надписью «Боровое».
Быстро прошел я по тихой длинной улочке к сопкам.
Вот они сосны, корни которых наполовину высунулись из песчаной почвы, шиферная крыша, вместо забора — плетень. Сколько я здесь ни был, а все осталось по-прежнему. Только Софрона и тети Шуры нет, а бабушку я сейчас увижу.
Я пролез между жердями и увидел на дверях большой висячий замок. Я остановился в растерянности, и тут из соседних домов повыскакивали женщины, и все — ко мне.
— А Софронихи дома нетути! Она в мангазею побегла!
— К нам заходить, обождить немного!
— Софрониха прибегить сейчас!
Зачем они бабушку Софронихой зовут, когда ее фамилия Коруна? Правильнее было бы ее Корунихой зваль. Видно, из уважения к Софрону.
Вон и бабушка Мария Сергеевна из-за угла показалась. Пролезла сквозь жерди, меня сразу увидела и ничуть не удивилась, просто протянула мне руку и сказала:
— Ну, здравствуй, внучонок!
Никаких поцелуев, объятий или других нежностей — суровая, как моя мать. На ней длинное допотопное казачье платье, кирзовые сапоги, шагает твердо, словно строевой солдат.
Мало того, что даже не заплакала, не спросила, каково мне после дальней дороги, еще и топор мне в руки сунула:
— Вот хорошо, что мужичок приехал, поколи-ка там чурочки на растопку.
Я колол, она из ларя в ведро угля набирала. Это, видно, в честь моего приезда, потому что с ларем рядом целые штабеля сушеных кизяков лежали. Вбежал с дровами в дом, она у меня их приняла и сказала:
— Ты стой там, у порога, не двигайся!
Она печь раскочегарила, вода в большом котле моментально булькать начала. Бабушка успевала и уголь подбрасывать, и тесто месить, «крак» — яйца раздавливала, в тесто выливала, р-раз — тесто разделила на несколько полосок, хлесь — они все в каральки завились, дзень! — сковорода в духовке. Бабушка обернулась.
— Раздягайся!
Снял кепку, телогрейку, хотел на вешалку повесить, а она:
— Ку-да! Я те дам! — Взяла кончиками пальцев мою телогрейку и в котел — бух! Снова: — Раздягайся!
Вот привязалась!
— Кому говорю? Долго ждать?!
Отвернулся, снял трусы, она их тоже в котел отправила, насыпала в воду что-то белое, пояснила:
— С хлоркой уварится, ото будет суп!
А стежонки мои стоптанные, в грязи, взяла и прямо в топку, в огонь кинула. В чем я теперь ходить буду? Могла бы тоже — с хлоркой...
Бабушка успокоила:
— Старые сапоги тебе выдам. От тех стежонок только срам, у нас никто такого по станице не носит... Письма-то от отца так и не было?
Я рассказал, что на все наши запросы пока отвечают, что отец пропал без вести. Мы надеемся на лучшее, но от тревожных мыслей давно житья нет. Мать к тому же заболела, расстраиваться ей нельзя. А как не расстраиваться? От отца известий нет. Дядя пишет, но очень коротко, как Суворов.
Бабушка усмехнулась:
— Петро не писучий, он деловой.
Она, показала мне газету «Красная звезда», в которой написано, что военный хирург Софрон Сергеевич Сергеев провел уникальную операцию — залатал раненому бойцу череп металлической пластинкой. На Софрона это похоже. Не зря он так предан своему делу. Ну, а тетя Шура, конечно, ему помогла, она же вместе с ним на фронт отправилась.
Я спросил, как Пеструха доится. Мария Сергеевна вздохнула:
— Отдала я ее, Пеструху-то... в фонд обороны...
Бабушка говорила, но успевала между тем и каральки стряпать, и мое белье стирать. То что-то в ступке толчет, то в кладовку метнется, зафыркавший чайник с плиты снимает, сахар в вазочку сыплет.
В дверь постучали.
— Обождить! — крикнула бабушка. Достала из сундука старое платье и сунула мне: — Одягайся!
Мальчику, почти мужчине, в платье щеголять? А бабушка сама на меня его надела, протянула мои руки в рукава. Я сказал, что оно мне длинно, она набрала в рот иголок с шишечками на концах и раз-раз но одной их изо рта мечет, платье подкалывает.
— Ото ж франт нашелся, впору ему требуется!
Я засомневался, что какая-нибудь из иголок мне в тело вопьется, а она:
— То не иголки, то англицкие булавки... Заходить!
Вошла тетка с ведром и кувшинчиком, стала у порога, подняла глаза в угол и быстро перекрестилась. Одета, как и бабушка, в такое же длинное платье и тоже в сапогах.
— Ой, да у вас гостенечки! И кто ж они вам будуть?
— Младшенькой моей чадушка — внучоночек,— пояснила бабушка.
— Ой, да какие тощенькие, да смазливенькие! — тянула тетка нараспев.— Да как же тебя, девчоночка, кличуть? — и рассматривала меня в упор, словно в музее находилась, а я не человек, а скульптура или экспонат. Я отвернусь, а она зайдет с другой стороны и смотрит:
— Да как же твое имечко, девочка?
Я ей сказал:
— ля-Ко! )
— Ой, это что ж за Ляка такая? Ото ж имечко дали девочке!
Меня зло взяло, и я сказал нарочно басом:
— Может, кому девочка, а кому и мальчик!
Тетка изумилась. Бабушка смеялась:
— Та я ж гутарю — внучоночек. Одежку его после дороти провариваем, а ему свою на время дала.
Тетка, оказывается, к бабушке не в гости пришла, а молоко сепарировать. Бабушка сняла тряпку с машины, взяла с припечка металлические чашечки с дырочками в донцах, нанизала на стержень. Грузики, ось с противовесами. Тоже — механизм. Мне пришлось ручку крутить, а я так есть хотел. Но нельзя же ныть, если ты мужчина. А к бабушке заходили все новые тетки.
Они говорили:
— Все знають: Софрониха машинку кипятком обдаст, тряпицы у ее белые... Да еще таку чистоту найдешь? Посля ее сепаратора хоть молочко, хоть сливочки в рот приятно взять...
Тетки молоко сепарировали, чтобы потом из обрата делать варенец, из сливок масло сбить и все это продавать на базаре. Бабушке за сепарирование каждая отливала или маленькую чашку сливок или большую кружку обрата. Получалось, что сепаратор не хуже Пеструхи доился, только ручку тяжело крутить да мыть потом все детали надо долго и тщательно. Что ж, тоже работа, а бабушка в ней — мастер. Не зря тетки даже с дальних улиц идут только к ней на сепаратор. Это я понимаю. К хорошему мастеру клиент за тридевять земель отправится.
Когда ушла последняя молочница, я рассказал бабушке, что приехал зарабатывать питание для матери. Бабушка задумалась, потом сказала:
— Если бы не Софронов дом, я бы, может, к вам теперь переехала. Но нельзя в такое время дом без присмотра оставить. Что Софрон Сергеевич подумает? Да и зачем вам лишний рот? А продукты заработать я тебе помогу. У нас тут «сарафанное» радио знаешь как работает? Ото ж и есть...