Дядя Петя чистит щеточкой платы механизма, морщится от запаха авиационного бензина. Это что! Когда бензина не было, эфиром чистили, от него спать хочется.

— Хватит, наверно? — с надеждой спрашивает дядя Петя. Бынин берет у него из рук платы, проводит по ним уголком белоснежного носового платка, уголок темнеет:

— Не телегу чистите, молодой человек!

Дядя Петя пристально, словно удав, смотрит на Бынина, но все же вновь берет щетку и с остервенением трет ею плату. Я вижу, он с трудом удерживается от того, чтобы не трахнуть механизм об пол. У меня тоже такое бывало, но я отца боюсь. А дядя почему боится? Он ведь человек необычайной храбрости.

Вычищенные детали кладут на стекло и покрывают колпаком, чтобы пыль не садилась. Ходу часов может помешать и невидимая глазу пылинка.

Вновь затрезвонили, заиграли часы. Отец вешает на дверь табличку: «Закрыто на обед». Леня Зубаркин с огромной хозяйственной сумкой отправляется в гастроном.

— Одна нога здесь, другая — там! — кричит вслед отец.

А Леня впрямь скороход: не успели мы руки помыть, он уже стучится, ставит сумку к ногам отца:

— Вот, Николай Николаевич!

Отец вынимает из сумки кольца колбасы, сыр и несколько бутылок пива. Для меня припасен лимонад. Дядя Петя, я вижу, повеселел. Он вытягивает из кожаного футляра сверкающий финский ножик и режет колбасу — быстро, красиво, ровными тонкими кружочками, наискосок. Бутылки распечатывает одним ловким хлопком. Да, тут он мастер первой руки!

— А стаканы где у вас, люмпены?

Сразу видно — не часовщик, мастера всегда пьют пиво из колпаков, которыми детали от пыли укрывают. Отец вручает каждому по колпаку и говорит:

— Ну, вот, ребята, я вас всех околпачил!

Колпаки звенят протяжно, торжественно, стакан сроду так не зазвенит. Отец придвигает колбасу поближе к Зубаркину и говорит:

— Леонардо, навинчивай!

Шутник отец: ведь это ученый был такой — Леонардо да Винчи. Отец говорит, чтобы было похоже и смешно. Словами он играет при каждом удобном случае. Однажды гости собрались, мать в комнату вошла, отец вскочил и объявил:

— Матрона лен дре, р-роман те ля пасе!

Можно подумать, что какую-то заграничную герцогиню объявил, а если с украинского перевести эти слова, то получится, что Матрена лен дерет, а Роман теленка пасет. Мать тогда сильно рассердилась, она все на родителей обижается, что ее так назвали. А бабушка Мария Сергеевна объясняет, что никто не знал, что моя мать городской станет, а у них в казачьей станице имя Матрена было самое модное. Мать даже хотела переименоваться, но оказалось — хлопотно, так она Матреной и осталась, но всем говорит, что Мария Ивановна.

Отец чокается пивом с дядей Петей:

— За твою карьеру, Петрум-перетрум! С сегодняшнего дня ты встаешь на причал. Сороковой год — дата круглая, легко будет считать…

Зубаркин зашторил окно и чем-то побрякивает в темноте. Я знаю: сейчас он будет показывать кино. Он давно уже отремонтировал киноаппарат, но все не выдает заказ, говорит, что не готово, а мастера чуть не каждый день кино смотрят. Лента у Зубаркина всего одна: третья часть картины «Гаврош», я смотрел уже раз пять.

Вот Зубаркин навел на белое полотно резкость, но изображение вышло вверх ногами, перевернул пленку — картина пошла наоборот: то, что должно быть в конце, идет вначале.

— Сапожник! — кричат мастера.— На мыло!

— Я вам что, киномеханик? — оправдывается Леня. Но вот картина пошла правильно. Все притихли.

Вспыхивает свет. Отец допивает пиво. Я спрашиваю:

— Папа, это правда было или выдумано?

— Что? — спрашивает он.— Выдумано? Нет, Коля, не выдумано. Я в твои годы вроде того Гавроша в рваном ходил. А тебе пора домой, поди, почитай учебники…

Дались ему учебники! Перешел я в пятый класс, говорят, что там заниматься будет труднее. Сейчас лето, до начала занятий далеко, успею еще начитаться. Отцу самому учиться не пришлось, так он мечтает, что я получу образование, не хочет, чтобы я тоже часовщиком был. Они с матерью все спорят, кем я буду, пытаются выяснить, какие у меня наклонности. Приглашали знакомого художника Пинегина, а он листок мне дал и говорит:

— Нарисуй самолет!

Я нарисовал, он посмотрел, сказал, что это вид сбоку, и предложил нарисовать самолет в фас, то есть вид спереди, Я художнику ответил:

— Никогда самолетов спереди не видел, они всегда боком летают.

Засмеялся Пинегин и перестал приставать. Ну, я-то понял, что мой самолет ему не понравился, потому что мать с отцом огорчились. А чего огорчаться и чего допытываться — кем я быть собираюсь? Мне пока и так хорошо — никем. Ну, а чтобы не привязывались больше, я сказал, что, наверное, буду полярником.

2. ПОРОДНИТЬСЯ С ЭС-КУ-ЛАПОМ

Мы едем в Казахстан в гости. Мы породнились с эс-ку-ла-пом! Это тот самый Софрон, что жил у Прасковьевых. Он окончил медицинский институт, его направили работать в Казахстан. Перед отъездом он женился на маминой старшей сестре — тете Шуре.

Они увезли с собой и бабушку Марию Сергеевну. Дескать, молодоженам помощь нужна, я уже большой вырос, могу без бабушки обходиться. Матери очень не понравилось, что бабушку от нас увезли. Она ворчала: все, мол, для этой Шуры,— но потом успокоилась.

В последнее время Софрон часто заходил к нам. Одет он был в толстовку, которую сам сшил без машины, просто иголкой, и полосатые брюки, на ногах — тапочки. Ходил бесшумно, потому что тапочки обуты на шерстяные носки, которые ему тетя Шура связала. Я восхищался, что у Софрона тапочки блестят, а мать сказала, что в них можно заработать ревматизм. Ну и что? Софрон сам теперь врач — вылечится, а ходить в таких тапочках дешево, легко и красиво.

Родом Софрон из зауральской деревни. Родители у него от холеры померли, он мечтал стать доктором, а сам батрачил у богатого чуваша. Школу окончил только к тридцати годам и приехал в Томск, поступать в мединститут. Два раза не приняли, в третий раз приняли.

Тетя Шура хвалила Софрона, он, мол, во многом похож на Ломоносова. А мать сказала, что он ненормальный, потому что пригласил нашу семью в анатомический музей. Пришли мы, дверь открываем, а навстречу скелет протягивает руку, вроде здоровается. Это медицинские студенты блок сделали: один конец веревочки к двери привязали, другой — к костяной руке. Еще мать сказала, что брезгует, когда приходит Софрон, так как он подрабатывал по ночам в морге. Тетя Шура стала обвинять мать в непонимании научных целей. А мать назвала тетю Шуру теркой и сказала, что ей никого лучше Софрона и не найти. С неделю они не разговаривали.

У тети Шуры, действительно, все лицо в мелких ямочках. Но разве она виновата, что раньше оспу не прививали? Мать почему-то стесняется, что у нее и отца нет высшего образования. Бывало, придет к нам какой-нибудь инженер, и хоть он ходит всю зиму в демисезонном пальто, хоть шарфик у него матерчатый, а ботинки стоптаны, мать смущается, боится что-то не так сказать или сделать. Как же — человек с высшим образованием! А чего ей смущаться? Хоть и выросла в казачьей семье, в городе живет давно, любит книжки, театр. Как стол сервировать, в какой руке вилку, в какой ножик держать — все знает. И все же... Уйдет такой гость, а она сидит, сидит, задумавшись, да и скажет:

— Шурку учили — рябая. А Мотря, мол, красивая, и так замуж выйдет. Вот я и вышла…

Она любит во всем первенство. Вот что ее мучиться заставляет. И Софрона потому невзлюбила: как же — сестра не только сама образование получила, но еще и за образованного метит выйти!

Перед свадьбой отец, я и дядя целый день сидели за большим кухонным столом, лепили пельмени. Зимой-то они у нас готовые есть: настряпаем сразу много, заморозим в кладовке и, когда надо, варим. А тут пришлось на» всю свадьбу стряпать.

Отец лепил пельмени и пел:

— Породнимся с эс-ку-лапом! Эску-лапом, лапом, лапом!

А мать, хоть и стояла ко мне спиной, все же догадалась, что я ем фарш, и заругалась:

— Ты что? Хочешь, чтобы черви в животе завелись? Сколько можно говорить, что сырой фарш есть нельзя?!

А фарш из говядины пополам со свининой, с луком, с чесноком, с перцем, замешенный на молоке, издавал такой запах, что невозможно было удержаться.

У отца пельмени выскакивали из пальцев один за другим, аккуратные, красивые. Дядя лепил медленнее, я его мог обогнать, а вот мать взялась бы, так никто не поспел бы за ней. Она их делает по всем правилам. Слишком тугой пельмень будет не сочный, а «слепой», без дырочки, по ее мнению, некрасивый, за такую работу она выругает, а пельмень в помойное ведро бросит.

Пришли жених с невестой. На Софроне — сшитый специально к свадьбе костюм, первый в его жизни.

— Ехать пора,— сообщил жених.— Уговорили Дергуна, а вы еще не готовы.

— Сейчас! — с готовностью ответил дядя Петя, бросая вилку, поспешно снимая фартук.

Дергун — живущий у нас в ограде легковой извозчик — украинец, человек нервный и упрямый. Если он лошадь распряг и собрался в пивную или в баню, будь хоть трижды сосед, хоть тысячу давай — не повезет, У Дергуна был банный день, но Софрон его как-то уговорил.

По случаю торжества Софрон надел золотое пенсне. Хвалился:

— Преподаватели к свадьбе поднесли. Таких и в Москве не достанешь.

Бабушка утирала фартуком слезы:

-— Говорила я, фату пошить. Господи! Как же это? Невеста — и без фаты.

— Бросьте вы, мама,— хмурилась тетя Шура.— Какая там еще фата? Чтоб люди смеялись?

Мать загадочно сказала:

— Баба с воза — кобыле легче.

Вышли все на крыльцо. Дергун свою лошадь в фаэтон запряг, на голове извозчика цилиндр, в каких обычно капиталистов рисуют, правда, верх оторвался, но Дергун его белыми нитками пришил.

В Томске извозчиков — тьма. Раньше, говорят, на гербе города была изображена вздыбленная лошадь. Зимой и летом на стоянках толпы извозчиков. Зимой вы сядете в высокую кошевку, застегнете полость из медвежьего меха, извозчик взмахнет кнутиком и — только свист стоит. Летом пролетка пружинная, сидеть мягко. Извозчики щеточками пыль с сиденья сбивают, зазывают клиентов с прибауточками. Это — легкачи. А есть еще ломовые, они грузы возят и сами мешки таскают. Иной ломовик кулаком быка убить может, и лошади у них особенные. Отец рассказывал: запрягут битюга, положат на телегу сто пудов, что по-теперешнему полторы тонны означает, а ехать — в гору. Битюга и стегать не надо, ломовик только чмокнет губами, скажет тихонько: «Н-но», глаза у битюга кровью нальются, рванет — и телега уже на горе.

У Дергуна лошадка небольшая, монгольской породы. Он ее целыми днями чистит, ухаживает за ней, как за часовым механизмом.

Фаэтон тронулся, выехал со двора. Юрка Садыс забежал перед фаэтоном и крикнул:

— Жили-были дед да баба, была у них курочка-ряба!

Тетя Шура так на него посмотрела, что любой другой присел бы от страха. А ему хоть бы что.

На свадьбу пришли Веркины родители. Эти Прасковьевы почти такие же старые, как моя бабушка, хотя Верка всего на три года. меня старше. Фаддей Зиновьевич — пряничный мастер. Фабрика у нас рядом, от нее дым и тот медом пахнет, Спрашивал я Фаддея Зиновьевича, много ли он конфет и пряников ест. Оказывается, терпеть их не может. А нам, помню, раз принес такого большого пряничного коня, что мы его всем двором ели. Сам сделал. Он вырезает из березы штампы, при помощи которых пряники делают, очень этим гордится.

Прасковьев поднес жениху и невесте два огромных пряника. На одном было оттиснуто: «Софрон», на другом: «Александра».

Часовщики явились в полном составе и подарили тете и Софрону настольные бронзовые часы. Зубаркин их на толкучке купил, наладил, очистил нашатырным спиртом с мылом.

Все пили водку и вино, кроме Софрона. На уговоры он отвечал:

— Сам не пью и вам не советую. Стопроцентный вред для организма — разрушаются печень, сердце, нервы и почки…

Потом началось самое интересное. Дядя Петя вдруг объявил:

— Последнее сообщение! К нам едет экспрессом артист из Одессы, любимец дам по кличке Адам!

Дядя Петя открыл вьюшку голландки, прислушался. Из вьюшки вылетел голубой шар. Дядя приставил к нему папиросу, шар лопнул, из него вывалилась картонная фигурка — усатый человечек с вытаращенными глазами. Руки и ноги фигурки в суставах скреплены ниточками.

Дядя Петя сел на пол, раздвинул ноги и поставил фигурку между ними; к моему удивлению, она не упала, хотя дядя ее не поддерживал.

— Маэстро! — крикнул дядя Петя. Отец взял гитару. Леня Зубаркин — балалайку, фигурка под музыку выделывала кренделя ногами, махала руками. Дядя Петя к ней не прикасался, только палочкой, вроде дирижерской, помахивал. Тут уж не только я, все удивлялись.

— Он на магните работает?

Дядя Петя подмигнул и показал пришитую к штанинам черную нитку. Просто! Когда дядя сел и раздвинул ноги — нитка натянулась, к ней он незаметно прицепил фигурку.

Палочкой по нитке стучал, фигурка вихлялась. Брюки черные, нитка черная, надо только подальше от всех, в темном углу, садиться.

...Приятно лежать в вагоне на полке и вспоминать. Но вдруг под нами что-то загрохотало. Я взглянул в окно, а там замелькали перекладины моста в виде больших букв «Х». Глянул вниз — река, по ней пароход плывет, из трубы дым пускает, словно закурил папиросу, люди на палубе машут руками, я тоже хочу им помахать, а их уже нет; я вижу домик, возле него стоит дядька и держит в вытянутой руке свернутый в трубку флажок.