«В случае нахождения дневника вернуть по адресу: —.»

Я вздохнула еще раз. Там, где должен быть адрес, просто стоял прочерк. Видимо, Майк не хотел, чтобы его блокнот попал в чьи-то руки.

Никаких дат не стояло, просто текст на помятых и волнистых от влаги листах. Мне стало не по себе: половина дневника, оказывается, была в бордовых каплях и кое-где потрескалась.

«Последний блокнот, который я, блять, вообще начинаю. Прошлые были сожжены после смерти Блэйка. Черт возьми это сраное командование и гребаных цэрэушных разведчиков».

Дальше было несколько перечеркнутых линий, которые я даже не смогла разобрать. На полях были выведены квадраты, лист был надорван. Кто такой Блэйк? Я слышу про него впервые.

«Голова трещит по швам. Мы сидим в дыре, Шульц странно себя ведет. Всегда мне везет с медиками в отряде. Либо шизики, либо такие, как Шульц. Напевает что-то чертовски депрессивное и иногда говорит во сне. Мне начинает казаться, будто я попал в цирк, а не в очередную командировку. Других парней я не знаю вообще».

Шульц – это про Себастьяна. Пока ничего пугающего я не видела, но, как мне казалось, дальше будет страшнее. Я присмотрелась к этой странице и увидела, что раньше там было что-то написано карандашом и стерто. Переписано уже ручкой.

«Блэйк снится мне каждую сраную ночь. Живой, улыбающийся, а во рту кровь и выбиты зубы. Глаза смотрят в никуда, но говорит он именно со мной. Мы сидим в палатке на базе, обсуждаем вылазку. Он кашляет кровью и извиняется: „Прости, Майки, никак не пойму, что со мной не так“. Мне кажется, скоро я начну блевать, когда буду открывать глаза. Настолько мерзко выглядит труп моего лучшего друга во снах. Шульц пытается уснуть, и у него не выходит уже третью ночь».

Мне показалось, что меня саму затошнило. Я представила, каково это – когда тебе снится мертвый лучший друг, и перед глазами возникла Викки. Наверное, мне и секунды не понять из того, что чувствовал тогда и, наверное, чувствует до сих пор Нолан.

Следующие листы были вырваны. Их было около десяти, но я не стала пересчитывать. Между ними были вложены вырезки из журналов с обложками альбомов, такие же потертые и порванные по краям. Видимо, Майк очень ждал новую музыку и хотел ее услышать.

«Сразу вспоминаю, как с Блэйком ходили на концерт Slayer, напились до усрачки и потом до утра торчали в гараже отца. Мне тогда здорово досталось, но это время было лучшим. Покойся с миром, брат.

Здравствуй, шрапнель. Лицо просто истекает кровью, блядь, и жутко болит. Недельку в лазарете – и буду как новенький. Мать вернула письмо, которое я отправил. Вот тебе и семья. Джейкоб сейчас в соседнем городе со своим отрядом, а я пытаюсь не сдохнуть от мигрени уже… несколько дней. Мне снится Блэйк, и он рад тому, что умер. По крайней мере, в моих снах, где он уже точно не чувствует несправедливости и боли, агонии смерти, всего прочего. Лучше бы это был я. Так думает каждый друг в этом чертовом мире.

Но я получил другое письмо. Парни все ржали, что я резко стал народным достоянием батальона. Оказывается, Зак написал нескольким отделениям рейнджеров в поисках меня, потому что отец запрещал писать мне напрямую. Этот говнюк где-то нашел адреса и отправил с письмом посылку. В ней была футболка с логотипом The Dillinger Escape Plan. Они распались, но я все еще их слушаю. Рев солиста пробуждает от нудной печали и заставляет делать что-то вообще. В лазарете я только читаю и слушаю музыку. Интернета у меня все равно нет.

Наконец-то мнимая свобода. Руки просто чешутся снести кому-нибудь голову, и под горячую руку попадает Джейкоб. Эта скотина была здесь несколько дней и не пришла ко мне! Твою мать, мы друг друга чуть не убили, а потом, конечно, поговорили. Та девушка, с которой мы виделись, пишет ему без конца и края. Я за него рад.

Блять, теперь вся нижняя часть лица в мелких шрамах. Давай, Нолан, преврати себя в урода.

Оттащите меня кто-нибудь от этой бумажной штуки, иначе я разорву ее на части. Цэрэушники без конца лезут в наши дела. Их наводки – полная хуйня. Меня уже выворачивает от их приказов. Мы потеряли еще несколько парней только потому, что пришли не те координаты. Если бы не дневник, я бы уже разнес грушу на спортплощадке в пух и прах, но руки слишком болят от изнурительных тренировок. Я ответил Заку, что все ОК. Послал ему книжку с местного рынка. Читать ее он не будет, это же не комиксы DC.

Блэйк оставил меня на три дня. Три беспечных дня с идеальным четырехчасовым сном.

Пулевое ранение со сквозным отверстием в ноге. Надо же так, блядь, промахнуться, товарищи повстанцы? Лазарет.

День рождения. Уже двадцать девять? Говорят, мне пора уже на покой. В смысле, домой. Я думаю, что пока рано. Лицо заживает, остаются белые следы, их почти не видно».

Следующие листы были настолько пропитаны кровью, что я почти ощущала ее запах. Пока я читала все, что там было написано, размышляла только о том, что, даже несмотря на те огромные минусы, которые преследовали службу, Майк все еще не думал о том, чтобы ее прекратить.

Видимо, у него больше ничего не оставалось.

«Пока не сдохну. Решил, что остаюсь, пока меня не грохнут на одном из заданий. Джейкоб вернулся в Штаты. Мы остались с Маркусом и Дастином. Наконец-то втроем, на самом деле это просто чудо, что все мы до сих пор живы. Фрэнк Уильямс был в другой части страны, из-за чего слишком сильно переживал Дастин. Херово быть солдатами, говорили мы, но мы сами выбрали этот путь. Кажется, они скоро сдадутся. Так будет лучше.

Жаль, не для меня.

Маркус много читает, пока есть время, а я стараюсь не спать. Сон для меня стал пыткой даже большей, чем его отсутствие. Невыносимая боль от усталости организма была ничем по сравнению с той паникой и страхом, что ждала меня во снах. С мертвыми парнями, бледными и разлагающимися телами друзей, с кровавыми глазами и булькающей в ртах кровью. Пот, холод, апатия и мечта – лишь бы пуля угодила туда, откуда ее уже не вынуть без последствий. Я мечтаю о смерти, такой желанной и сладкой, что начинаю напоминать себе безумца.

Шеффилд сумел разбудить меня, только когда со всех сил ударил по лицу. Ему пришлось постараться, чтобы я вскочил и уставился на него. Оказалось, что я кричал во сне и пытался схватиться за винтовку. К счастью, она была в стороне от меня. Я боюсь представить, что случилось бы, будь она рядом. Застрелился бы сам или прикончил парней?

Пока умалчиваю. Снова не сплю и начинаю видеть разное. Я уже не могу быть солдатом, но не хочу в этом признаваться. Голова просто гудит, рвется на части, мозг отказывается функционировать. Отовсюду слышу разные звуки, шорохи и голоса. Крики целых десятков парней, хотя вокруг только палатка и нас трое. Дастин боится за меня, я вижу это, но не хочу соглашаться с ним. Маркус по нескольку раз на день ходит в штаб. Ни единого письма за пару месяцев.

Психиатр сказал несколько крутых слов, но я не слушал его. В общем, проблемы с головой – неудивительно ни капли. Блэйк снится мне опять. Я не могу выкинуть из памяти сцену его смерти. Эту гребаную агонию и страх в его глазах, когда он выплевывал внутренности и рыдал от боли, и ему не помогал морфий. Он сломал ногти о землю, стер пальцы об куски обломков, которые находил, пока я тащил его к хамви.

Становилось все херовее и херовее. Я умоляю себя выздороветь, но это была только тупая попытка избежать возвращения домой.

Интересно наблюдать за тем, как капли из разбитой головы падают на листки дневника и остаются на нем. Удивительно, как отпечатки пальцев приклеиваются красными пятнами на бумагу. Блядь, я с ума схожу. Чертова война, чертова армия, чертова жизнь. Я бы застрелился, но это слишком просто.

Командование приняло решение о моем возвращении домой. Себастьян, оказывается, давно в Штатах – у него случился приступ, чувак чуть не положил командира. Все мы больные, брошенные придурки. У Себа сорвало крышу. У меня та же проблема. Пора домой.

В аэропорту слишком много людей. Гул этой толпы кружит голову, забивает мысли чужими проблемами. Я слушаю их, пока жду Маркуса. Он ушел за алкашкой в дьюти-фри. Отец съехал, оставил мне дом и не хочет видеться. Мать не берет трубку. Мысль поганая, но интересная: лучше бы я подорвался и от меня остались бы только ошметки. Тогда не пришлось бы восстанавливать прежнюю жизнь, ту, какой она была до войны.

Да пошло оно все».

Я долго сидела и молча смотрела на свои руки. В небольшом кармашке-вкладыше было сложено несколько бумажек. Одна из них порвана пополам, и мне пришлось собрать ее обратно.

На обрывках были смазаны слова, видимо, написаны гелевой ручкой. Это был листок из другого дневника.

На нем едва разборчивым почерком были выведены слова. Напоминали они строчки из песни, но я не знаю ни исполнителя, ни текста:

Воздух теплый. Я слышу ветер и деревья. Я знаю, что я там, но я никогда там не буду. Ветер тих этой ночью, вода мала, и я знаю способ. (Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас.)

Это странное чувство беспомощности, накинувшееся на меня после прочтения его дневника, стало какой-то словесной ловушкой. Не осталось ничего, кроме опустошенности и попыток осознания того, что происходило в голове Майка в то время, когда он писал этот дневник. Видимо, заполнялся он в последний год службы, и именно тогда, судя по некоторым страницам, ему стало хуже.

Страницы в крови, грязи, деформированные от влаги, истертые и разорванные. Вырванные листы.

Там же была фотография. Небольшая, сложенная в несколько раз. На ней – Майк с каким-то парнем. Черные короткие волосы, низкий, с темными глазами и широченной улыбкой. Они обнимались, стоя на фоне пустынного горизонта, где поодаль виднелись заборы и огромная площадка, в тренировочной форме без какого-либо оружия.

Майк так же улыбался, его рука была зататуирована лишь наполовину. Видимо, этой фотографии уже достаточно лет. Сзади был загнут краешек и осталась кривая подпись: «Для Майки от Криса Блэйка. И пошел ты на хер».

Я с трудом смогла посмеяться, но это было тем, что некоторые называют мужским чувством юмора. Тяжело, но с усилием я перевела дыхание.

В маленьком кармашке было еще пару отрывков, в основном статьи об операциях США в местах боевых действий и почтовая марка из нашего штата.

Я решила, что не буду спрашивать у Майка о том, кто такой этот Крис Блэйк, потому что все и так было ясно. Если он так тщательно оберегал этот дневник и сейчас дал мне его прочесть, то это значит для него очень многое.

Ввязываться в то, что он хранит в душе, я не стану. Если будет нужно, расскажет сам.

Майка так сильно травмировала служба, но возвращаться домой он не хотел, потому что его здесь никто не ждал. Мне становилось так грустно и больно, что тяжело было и дальше смотреть на его дневник. Я аккуратно положила фотографию и обрывки бумаги обратно, закрыла записную книжку и положила ее на стол.

Ох, Майк, может, если бы мы встретились раньше, у нас был бы шанс все исправить до того, как все начало рушиться?

К сожалению, сейчас об этом уже бесполезно думать. Мне захотелось вернуться в город, обнять его и Глорию и поехать на озеро…

Грохнуться в воду, чтобы она залила уши, и пробыть там несколько секунд – под ледяной водой, далеко от этого мира и его проблем.

Надеюсь, мама не будет расстроена, если я так рано уеду, к тому же Глории, скорее всего, потребуется помощь.

Майк не пишет, и это меня тоже напрягает.

Надо возвращаться, но странное, заглушающее любые другие мысли чувство тревоги не дает мне покоя.

Может, я просто стала параноиком?