В 1925 и 1926 годах в развитии квантовой теории наступил новый этап. Вернер Гейзенберг[143] и его коллеги разработали матричную механику, основанную на концепции о частицах, а Эрвин Шредингер разработал волновую механику. Вскоре было показано, что оба подхода математически эквивалентны (равноправны). И они успешно прошли все экспериментальные испытания – вплоть до настоящего времени. Более того, в 1927 году Гейзенберг сформулировал свой знаменитый принцип неопределенности, согласно которому природа не только квантована в своих основах, но и странно размыта: постоянная Планка указывает предел того, насколько точно такие величины, как координата и импульс или время и энергия, могут быть одновременно (!) определены. Чем точнее вы знаете одно значение, тем более неопределенным становится другое. И это не просто «случайная случайность» – такие эффекты связаны, к примеру, с явлением радиоактивности.

Эйнштейн следил за этими выводами с «необыкновенным волнением», как он писал, и часто обсуждал их с коллегами в письмах, на научных конференциях или просто приезжая в гости. Это были, например, легендарные споры с Бором на Сольвеевских конгрессах[144] в Брюсселе в 1927 и 1930 годах. При этом Эйнштейн продолжал восхищаться Бором и оставался его другом всю жизнь.

Эйнштейн снова и снова выдвигал возражения и предлагал мысленные эксперименты, которые Бор вскоре смог опровергнуть. Поначалу Эйнштейна в основном беспокоила, казалось бы, очень важная роль случайности в квантовой физике. 4 декабря 1926 года он написал Максу Борну в письме, получившем известность благодаря статистической интерпретации уравнения Шрёдингера:

«Эта теория[145] говорит о многом, но все же не приближает нас к разгадке тайны Бога. По крайней мере, я уверен, что Он не играет в кости».

Этим замечанием, которое Эйнштейн впоследствии повторял еще чаще, он выразил свое беспокойство по поводу случайности и чисто статистического подхода в новой квантовой теории. Эти слова часто переводятся как «Бог не играет в кости!», и они вызвали много недоразумений. Эйнштейн здесь, конечно, не имел в виду богословских вопросов. Он говорил о законах природы. Он настаивал на существовании независимого от восприятия людей и тем не менее постижимого мира, но он не верил ни в нематериальные души, ни в загробную жизнь, ни в Бога. Поэтому многочисленные попытки «вписать» его теории в рамки религии, предпринятые еще при жизни Эйнштейна, столь же необоснованны, сколь и дерзки; он также всегда решительно выступал против этого. Для него любая религия была «воплощением самых детских суеверий». В 1954 году он сказал одному философу[146]:

«Для меня Слово Божье – не более чем выражение и продукт человеческих слабостей. Библия – это собрание почтенных, но в то же время примитивных легенд, которые звучат довольно по-детски».