Спустя неделю

Утро первого летнего дня мы с митрополитом Платоном встречали на рыбалке. Живописный остров Печёрские пески раскинул свои золотые пляжи всего в паре километров вниз по течению от Кремля, отделившись от крутого, поросшего кустами берега неширокой, метров сто, и совсем неглубокой протокой. Вода в ней прогревалась намного быстрее, чем на главном русле Волги, привлекая сюда обилием корма водную живность со всей округи, что гарантировало нам (по уверениям местных знатоков) богатый улов. Хотя лично я приплыл сюда совсем не за этим.

– Иван Николаевич, – оторвался митрополит от созерцания покачивающегося на воде поплавка, – не поделишься про вчерашнее, да и вообще, мы чего здесь сей момент делаем?

– Что за вопрос, – усмехнулся я, показав рукой на наши снасти, – пришли удить большую рыбу, только каждый свою!

– Об этом то я и молвлю! – усмехнулся Платон в ответ.

– Ладно, как раз собирался просветить тебя Петр Григорьевич по поводу наших дальнейших действий, – добавил я немного серьезности в голос, – по-настоящему, то, чем мы сейчас занимаемся, называется «засада с живцом и подстраховкой» и ежели я окажусь прав в своих предположениях, то вскорости к нам должны пожаловать из леса гости, только вот гостинцы у них окажутся не очень приятные!

– Понятно, – тяжело вздохнул митрополит, – живцом, стало быть, выступаешь ты сам государь, а мы теперича дожидаемся, когда по нашу душу убивцы пожалуют!

– Истину глаголишь владыка, – с наслаждением потянулся я, одновременно контролируя боковым зрением местность по сторонам, – не зря же я на тебя броню надел (Платону достался броник Доброго, а я экипировался в свой). Да ты не переживай, её никакая пуля не возьмет, ну а коли в голову прилетит, тогда не обессудь, на всё Божья воля!

Платон после моих слов принялся истово креститься, бормоча молитву себе под нос, а после укоризненно покачал головой и промолвил:

– Ты государь не серчай на мои слова, скажу тебе, как на духу. Старше ты меня по годам и дела государственные и ратные зело ведаешь, только ведёшь себя временами, как шалопай малолетний. Где же это видано, чтобы самодержец самолично сидел и червяка на крючке из себя изображал, а ну как тебе самому, не приведи Господь, свинец в голову прилетит. Опять смута на Русь придёт?

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – махнул я рукой, – но не переживай, сегодня я умирать точно не собираюсь, много ещё у меня дел осталось неоконченных. Ты главное Петр Григорьевич не забудь, как начнётся замятня, сразу падай на песок и голову из-за чурбака не высовывай, а дальше не твоя забота. Мои парни свое дело тоже зело веда…

Не успел я договорить, как кусты позади меня зашевелились, расступаясь перед вооруженными людьми, а значит время разговоров закончилось.

***

Несколькими днями ранее

По прибытию в Нижний Новгород, Добрый организовал масштабные разведывательно-поисковые мероприятия, которые уже через пару дней дали необходимый результат. Хотя, по правде говоря, обнаруженный объект не скрывался и сам двигался в нашу сторону по Казанскому тракту, оказавшись ничем иным, как тем самым Острогожским гусарским или теперь уже казачьим полком из состава повстанческой армии. Добрый встретил гостей на восточном берегу Волги и вечером вернулся в Кремль с докладом.

– Хорошие новости Командир, – на ходу проговорил разгоряченный скачкой Добрый, осушил в несколько глотков огромную кружку кваса и выдохнув, уселся на лавку, – дошли твои манифесты до народа и ополчение тут же принялось разбегаться по норам. Однако несколько тревожных и непонятных моментов остается!

– Ну давай, давай, рассказывай, не тяни кота за причиндалы, только по порядку! – присел я рядом и тоже налил себе кваса.

– Командует у острогожцев сейчас Захар Шебутнов, старый знакомец Пугачева, и докладывает он, что полк его действовал в авангарде армии, вместе с полком из яицких казаков. С властями в Хлынове действительно существовали договоренности и встретили их там с распростертыми объятьями. К сожалению, подробностей он не знает, на контакте с местными боссами находился один их подручных братьев Твердышевых. Там в Хлынове их и застал твой первый манифест из Питера. Ставка ополчения в это время выдвигалась из Перми, и они послали туда гонцов с докладом, чтобы уточнить задачу в связи с изменением обстановки, а сами остались на месте дожидаться основную часть войск. Хотя первоначальным планом предусматривалось сразу же продолжать движение на Нижний Новгород!

– Интересное кино получается, раз они собирались брать Нижний всего двумя полками. Почти, как там в Первую Чеченскую, когда Паша Грачёв грозился взять Грозный одним десантным полком! – высказал я мысль, одновременно отражая на листе бумаги ключевые моменты рассказа Доброго.

– В самую точку Командир, – ударил он кулаком по раскрытой ладони, – здесь они снова планировали использовать помощь пятой колонны внутри города, но увы, подробностями Шебутнов также не владеет. Это первый неприятный момент, а вот второй момент связан с загадочным исчезновением группы Пугачева…

После этих слов Доброго у меня прямо ком в горле встал от предчувствия беды. Понятно, что смерть мой постоянный попутчик и мне десятки раз доводилось отправлять подчиненных на боевые задачи (что автоматически подразумевало наличие смертельного риска) и переживать гибель своих боевых товарищей. Но, наверное, человек только тогда остаётся человеком, если это не становится для него нормой и просто сухими строчками в журнале боевых действий.

– По словам гонца из полка Шебутного, отправленного в ставку ополчения, – продолжил Добрый рассказ, – Пугачев, узнав от него о манифесте, собрал свою группу и сразу же двинулся на Хлынов, а гонец маялся в это время с животом и задержался в Глазове на пару дней. Сам же Шебутнов говорит, что через пять дней в Хлынов прибыли взмыленные гонцы из ставки и тут же подручный Твердышева с двумя сотнями доверенных людей бросили свой лагерь и срочно отправились на восток. Гонец Шебутнова вернулся в Хлынов через три дня после этого, а вот группа Пугачева в городе так и не появилась, пропав по дороге, хотя сворачивать там вроде некуда. При этом в сорока километрах от Хлынова, на переправе через Вятку, гонец обнаружил следы недавнего боя!

– Суки, – ударил я в сердцах кулаком по столу, понимая, что предчувствие меня не обмануло, – они ведь засаду на Пугачева на переправе устроили, других вариантов не просматривается!

– Походу ты как всегда прав Командир. По словам Шебутнова, эти пидоры вернулись в Хлынов через два дня без двух десятков бойцов и с полусотней раненых, объяснив произошедшее стычкой с отрядом гусар из Казанского гарнизона, – медленно проговорил Добрый и добавил со злостью, грохнув кулаком рядом со мной, – на куски порежу тварей!

Дальше всё оказалось просто. Шебутнов, на свое и наше счастье, дурных вопросов в Хлынове задавать никому не стал и, врубив дурака, решил якобы действовать по первоначальному плану. Только дойдя до развилки в Котельниче, его полк пошёл не северной дорогой на Шарью (как планировалось ранее), а свернул тайком на юг, на Чебоксары, где их и встретили последние новости из первопрестольной.

Как это обычно случается, полученная от командира Острогожского полка информация многое проясняла в текущей обстановке и в это же время порождала не меньшее количество вопросов и «белых пятен». Однако в том, что касается замысла «самоубийственного» маневра повстанческой армии, мне стало всё предельно понятно. Войск в Нижнем Новгороде имелось совсем немного и если пятая колонна открывает, как задумано, ворота Кремля, то сопротивление защитников города (если его вообще окажут) будет быстро подавлено. А уж с опорой на такую операционную базу, как Нижний, можно преспокойно взяться и за Казань (которая в этом случае сама оказывалась в частичной блокаде) или даже замахнуться на первопрестольную. Ведь взятие Москвы стало бы серьезной заявкой верхушки ополчения если не на единоличную власть в России, то, как минимум, на полноправное участие в ней. Следует признать, что разработчики плана весенней кампании со стороны ополчения потрудились зимой на совесть, однако я своим стремительным восхождением на русский престол устроил им грандиозный облом.

***

31 мая 1774 года

Временная резиденция Великого государя, царя Всея России Ивана Николаевича (она же особняк Нижегородского губернатора)

В последний день весны я в поте лица трудился Великим государем, изображая из себя какого-нибудь средневекового Людовика Эннадцатого или властелина Вестероса из «Игры престолов». Конечно, одеваться в различные «петушиные» наряды и обвешивать себя драгоценностями я не стал, но над внешним антуражем пришлось потрудиться на совесть. В зале для приемов смонтировали помост и установили на него два трона (побольше и поменьше), а всю эту конструкцию задрапировали самой богатой тканью и коврами, найденными в доме губернатора. В придачу к вычурной меблировке, десяток бойцов охраны дополнительно вооружились найденными в заброшенных оружейках Кремля и отдраенными до блеска старыми стрелецкими бердышами, а завершали композицию парочка поводырей в балаклавах с черными, злобными псами на цепях и огромная забрызганная кровью колода с торчащим из неё топором. Картина в итоге вышла гротескная, но предельно информативная, особенно для простых купцов-промышленников из глубинки, никогда ранее не бывавших при дворе государя.

– С чем пожаловал Яков Борисович? – с холодной, презрительной улыбкой встретил я прибывших в назначенное время на аудиенцию братьев Твердышевых.

– Окажи честь Великий государь, прими эти скромные дары земли уральской, вкупе с нашими сердечными заверениями в верноподданичестве! – отвесили братья мне земной поклон, периодически кося взгляд в угол зала, на кровавую колоду с топором.

Ничего не отвечая, я лениво пошевелил указательным пальцем, повелевая открыть сундуки, но, когда Яков потянулся к крышке одного из них, в грудь ему мгновенно упёрлась парочка бердышей охранников. Твердышев с испугом отдёрнул руки назад. Затем один из бойцов сам аккуратно откинул крышки, проверяя всё ли там в порядке, и только после этого открытые сундуки поднесли ближе к трону, показывая мне их (в целом ожидаемое) содержимое. Соболя и прочие меха в большом сундуке, различные самоцветы в ларце поменьше и целый сундук серебра в слитках.

Продолжая изображать из себя «охреневшего от ужасов мирной жизни» божьего помазанника, я небрежно махнул кистью, показывая, чтобы дары убрали в сторону и спросил:

– Твоё добро или решил награбленным у Демидовых поделиться?

– Как можно Великий государь, мы ведь не тати какие, упаси господь, чтобы разбоем промышлять! – принялся Яков истово осенять себя крестным знамением.

– Да ты никак шутить вздумал Яков Борисович, – добавил я в голос стали и пристально посмотрел ему в глаза, – ты ещё скажи, что заводы нижнетагильские и екатеринбургские не прибрал к своим рукам или как?

– Твоя правда Великий государь, твоя правда, да токмо за те заводы звонкой монетой уплачено и всё чин по чину оформлено, купчие и расписочки все имеются! – суетливо полез Яков рукой за пазуху, но опять оказался остановлен движением бердыша.

– Кто бы сомневался, небось и сам не откажешься купчую подписывать, коли к голове вот такую штуку приставят! – взял я со столика возле трона кремневый пистолет и ухмыляясь изобразил имитацию выстрела в побледневшего собеседника, – Ты Яков Борисович бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, потому заводы демидовские завтра же в казну отпиши и радуйся, что покуда гору Магнитную за тобой оставляю. Всё, пшли вон!

Небрежно махнув рукой, я тут же потерял к Твердышевым интерес и повернувшись к митрополиту, тихонько сидящему с охреневшим видом на троне поменьше, нарочито громко обратился к нему:

– Слыхал я владыка, что рыбалка здесь на Волге чудо как хороша. Поэтому завтра мы с тобой рано поутру махнём на Печёрские пески, стерлядку половим!

Митрополит не успел ещё ничего ответить, как я снова повернулся к пятящимся задом посетителям, которые тут же оказались остановлены упертыми в спину бердышами.

– Ходят слухи, что на Урале фальшивая монета начала хождение, потому ожидай вскорости приезда ревизоров Яков Борисович. Ну а ежели они чего запрещенного сыщут, тут уж не взыщи…

***

Остров Печёрские пески

Брать с собой охрану на остров я не стал, чтобы, с одной стороны, не спугнуть добычу и в то же время не подставлять своих бойцов под первый, внезапный удар. Стрелять в меня издалека, лишая себя «удовольствия» прирезать царя собственными руками, злодеи скорее всего не станут, а вот с сопровождающими церемониться точно не будут. Поэтому с утра охрана приплыла на остров, сделала вид, что осмотрела там всё (для правдоподобности процесса) и отправилась мне на встречу, а после две лодки с бойцами встали посредине протоки и оказались вне зоны действительного огня гладкоствольных ружей, имея возможность спокойно реализовать преимущество своего дальнобойного оружия. Так мы с митрополитом оказались на пляже совершенно одни, если не учитывать незримого присутствия Доброго, наблюдающего за нами с противоположного берега в оптику своей снайперки, и двух групп бойцов в схронах неподалёку.

Появившиеся из зарослей десятка три вражеских бойцов двигались расслабленно (держа пистолеты за поясами, а ружья в опущенных руках) и с ухмылками на лицах, видимо предвкушая впереди «веселое приключение» в виде убийства парочки безоружных людей. Что ж, на первый взгляд, обстановка действительно располагала к тому, что сейчас они без проблем сделают свое «черное» дело и преспокойненько свалят отсюда. Охраны на пляже нет, бойцам в лодках грести сюда целую вечность, а я сижу перед ними на березовом чурбаке с голыми руками в галифе и нательной рубахе.

Злодеи не спеша охватывали нас с Платоном полукольцом, а я в это время идентифицировал идущую по центру парочку громил, выделявшихся на фоне остальных бандитов своими габаритами и похожих друг на друга, как две капли воды. Громилами, как я и предполагал, оказались личные телохранители Якова Твердышева братья Косолаповы, которых мне пришлось в своё время немного набуцкать в доме их хозяина в Оренбурге. Как говорится, что и требовалось доказать. Подняв вверх руку, я показал жестом, чтобы этих двоих пока не трогали, и махнул вниз, давая сигнал начать жатву.

Незримая и почти бесшумная коса смерти прошлась по рядам злодеев, в секунду уполовинивая их численность, после чего движение остальных мгновенно превратилось в Броуновское. Часть бросилась назад, под прикрытие зарослей, часть прыснула в разные стороны, и только братья Косолаповы устремились вперед со звериным оскалом на лицах, выхватывая из-за поясов громадные шестоперы, больше похожие на крыльчатки турбокомпрессоров, насаженные на, почти метровой длины, куски полуторадюймовых труб. На их беду, желание навредить мне оказалось сильнее, чем чувство самосохранения. Хотя, по большому счету, здесь они оказались правы. Шансы уйти с острова безнаказанными стремились к нулю, а так у них ещё оставалась теоретическая возможность поквитаться со мной.

Махать кулаками против двух громил с убойными железяками в руках я не собирался, поэтому быстро нащупал рукоятку револьвера с глушителем, прикрытого френчем на соседнем чурбаке, и отправил одну пулю в бедро бегущего первым брата. Подстреленный громила потерял равновесие и растянулся на песке, после чего второй брат оказался вынужден притормозить и начать огибать появившееся препятствие. Я в это время уже стоял на ногах, будучи в готовности ещё раз преподать непонятливым братьям урок (теперь уже последний для них).

Неожиданное падение первого брата никак не сказалось на планах второго и ещё сильнее оскалившись, он продолжил двигаться на меня, замахиваясь на ходу шестопёром. Улыбнувшись в ответ, я качнул пару раз корпусом и швырнул носком сапога песком ему в лицо. Сбитому с толку и на время ослепшему громиле ничего не оставалось, как попытаться ударить меня своей железякой наобум. Легко сместившись с траектории удара, я перехватил рукоятку шестопёра, полоснул ему по запястью ножом, выхваченным из ножен за спиной, и ушел вправо с нырком под его левую руку. Тут же развернувшись, я размахнулся и со всей дури обрушил трофейное орудие убийства сзади на плечо противника. Коротко вскрикнув от боли, громила рухнул на колени, орошая песок под собой кровью. Быстро окинув взглядом вокруг, я убедился в том, что вблизи меня «поляна» уже зачищена, а бойцы из схронов занимаются недобитками, и тут же переключил внимание на первого брата.

Подранок к этому времени уже успел встать на одно колено и теперь судорожно очищал от песка свой пистолет, чтобы ответить мне взаимностью. Дожидаться этого я, естественно, не стал и метнул ему в плечо нож. Пистолет снова оказался на песке, а я рывком сблизился с ним и добавил шестопёром по второй руке, чтобы не баловался. Письменные показания от них мне были без надобности (подчиненные Вяземского сами всё запротоколируют), а для дыбы, уверен, и сломанные грабки подойдут.

Ещё раз оглядевшись по сторонам, я убедился в том, что схватка окончательно завершена, бросил на песок тяжеленную железяку и махнул рукой Платону.

– Ты хотел узнать про вчерашнее Петр Григорьевич, тогда слушай. Это братья Косолаповы, – показал я поднявшемуся на ноги митрополиту на валяющихся на песке громил, – подручные Якова Твердышева, который вчера преподносил мне дары и бил челом, клянясь в верности. Тогда я уже знал, что пропал мой друг и соратник Емельян Пугачев с своими людьми, находившийся в гостях у Твердышева в качестве посла, и не просто пропал, а вероятнее всего убит и сделано сие по его приказу. Кроме того, мне было известно, что с братьями Твердышевыми из Хлынова прибыл второй отряд бойцов, который не разместился в городе, а схоронился в лесу, на том берегу Волги, а в Нижнем у него есть свои люди среди купцов. В принципе, этого было уже достаточно, чтобы приказать подвесить их на дыбу и выбить показания. Однако я люблю действовать наверняка, поэтому своими вчерашними словами заставил их проявить свою истинную сущность, но именно так, как было нужно мне – подставившись им в качестве живца на заранее подготовленном мной месте. Они и клюнули, а мы подсекли!

***

Пока я с братьями Косолаповыми устраивал «танцы на песке», в городе по сигналу Доброго ввели комендантский час, оперативно провели аресты известных нам фигурантов и приступили к их «экстренному потрошению», дабы выявить остальных лиц, причастных к заговору или имеющих связи с заговорщиками. Поэтому уже к вечеру первого июня мы имели перед собой практически полную картину произошедшего.

Выяснилось, что триггером событий, явившихся в итоге причиной гибели Емельяна Пугачева и ещё нескольких десятков человек (в том числе игумена Филарета, поехавшего на свою беду вместе с ними), послужило известие о подготовке похода гвардии на Архангельск, дошедшее вместе с манифестом из Питера до ушей братьев Твердышевых. Которые вдруг почему-то решили, что тоже попадут под раздачу, хотя, по их же словам, изначально против меня ничего худого не замышляли. Ну, а после убийства моих бойцов, пути назад у них уже не оставалось.

Тянуть резину с раздачей «заслуженных наград» я не стал и уже через два дня вдоль одной из кремлевских стен установили полтора десятка виселиц и привели в исполнение высшую меру наказания в отношении немногих оставшихся в живых твердышевских бойцов и предводителя местной пятой колонны – купца первой гильдии Никифора Балахнина. Самих братьев повезли в Москву, чтобы завершить их земной путь мучительной смертью на Лобном месте, а подручных Балахнина заклеймили и отправили на этап, на каторгу.

Единственное, что оказалось невозможным, это найти тела моих погибших бойцов, чтобы отдать им последние почести. После боя их сбросили в реку заметая следы, а майская Вятка (по словам знакомых с ней людей) отличалась полноводностью и достаточно сильным течением, да и времени с того момента прошло уже очень много. Поэтому митрополит Платон отслужил по ним панихиду, а я поручил губернатору установить обелиск на месте их гибели и назвать именем «Емельян Пугачев» первый пароход, построенный на новой верфи.

Вечером четвертого июня я вполне обоснованно посчитал, что наша миссия в Нижнем Новгороде успешно завершена и дал команду утром выдвигаться в первопрестольную, однако после ужина решил ещё немного потрудиться. Мне доложили, что в Нижнем появился Никита Акинфиевич Демидов, один из наследников и тёзка своего деда, основателя металлургической империи Демидовых, возвратившийся в Россию из длительного путешествия по Европе.

***

– Присаживайся Никита Акинфиевич, – показал я Демидову на стул посреди рабочего кабинета губернатора, решив побеседовать с ним в камерной обстановке, – рассказывай, где побывал, чего повидал?

– Благодарю Ваше Величество, – церемонно склонил голову крупный, немного полноватый, розовощекий мужчина лет сорока пяти, – моя вторая супруга Александра Евтихиевна молода, однако слаба здоровьем и у нее никак не выходило подарить мне наследника. Посему мы отправились в Европу для лечения на водах. Побывали в германских землях и во Франции, а в Лейдене, что в южной Голландии, супругу осмотрел известный в тех местах профессор Гобиус и выписал ей полную систему лечения, которое вскорости дало результат. Через пару месяцев супруга понесла и в сентябре 1772 года родила чудесную девочку, а вскоре снова понесла и в октябре прошлого года наконец родился наследник – Николай Никитич!

– Наследник – это хорошо, когда есть чего наследовать, – усмехнулся я, – а ты выходит целых три года по Европам путешествовал, кто же тогда за заводами твоими на Урале присматривал?

– Так у меня Ваше Величество повсюду толковые управляющие поставлены, самолично подбирал и обучал их премудростям горнозаводского дела, которые сам постиг, и отец мой Акинфий Никитич мне передал! – с самодовольным видом поведал Демидов, не придав значения моим словам о наследстве.

– Ну да, ну да, – покачал я головой, – слыхал я, что ты своих работных людей в ежовых рукавицах держишь и спуску голытьбе не даешь. Верно говорят?

– Всё так Ваше Величество, – утвердительно закивал он и показал сжатый кулак, – вот где у меня это подлое сословие, а по-другому с ними нельзя, сразу по миру пойдешь!

– Интересно получается Никита Акинфиевич, – показал я ему бумагу в своей руке, – вот тут писано, что прадед твой из государственных крестьян происходил, деду твоему Никите государь Пётр Алексеевич дворянство хотел пожаловать за заслуги его, но грамоту так и не подписал, а отец твой Акинфий ловчее оказался и дворянство всё же получил. Вот и ответь мне на вопрос, чем ты, потомок крепостного, от этого самого подлого сословия отличаешься, ежели не брать в расчет унаследованные от отца дворянство и заводы?

Вопрос оказался не в бровь, а в глаз. Никита Демидов ещё сильнее покраснел, превратившись в аналог вареного рака, и надув и так немаленькие щеки, попытался сформулировать ответ:

– Ааа, эээ… я, я Ваше Величество лично основал три новых завода в Нижней и Верхней Салде. Да, да на моих заводах столько чугуна и железа выплавляют, сколько все отцовы до раздела наследства не давали. Я, я сведущ во множестве наук и в дружеской переписке с Вольтером состою!

– Три новых завода это хорошо, только нет у тебя более вообще никаких заводов, ни новых, ни старых, – достал я из папки документы и бросил на угол стола, – вот купчие по которым Яков Твердышев скупил их в прошлом году, покуда ты в Европах моцион проводил, и тут же мой Указ о смертной казни братьев Твердышевых за организацию заговора и попытку покушения на меня. Думаю, ты уже наслышан о произошедшем здесь на днях. Сим Указом, в числе прочего, предусмотрена их гражданская казнь и, следовательно, обращение всего имущества в казну. А посему выходит, что наследник тебе уже без надобности, ты ведь теперь сам голытьба!

Это был шах и мат. Из Демидова будто выпустили приличное количество крови, от чего румянец с его щёк совсем пропал, а сами они серьезно потеряли в размерах. Однако жалеть его я не собирался.

– Мне доложили, что из всех наследников Акинфия ты единственный преуспел в горнозаводском деле и коммерции, поэтому я назначаю тебя управляющим акционерного общества «Уральская горно-металлургическая компания» в которую войдут все заводы, обращенные в казну из собственности братьев Твердышевых, вот Указ, – кинул я на угол стола очередной документ, – работу на заводах организуешь по образу и подобию Донецкой горно-металлургической компании. Сие означает – внедрение паровых машин и повсеместной механизации ручного труда, организацию фабрично-заводских училищ, восьмичасовой рабочий день и соблюдение техники безопасности, контракты с честной оплатой труда и всё прочее. Мой советник и совладелец компании барон Чернов проконсультирует тебя по всем вопросам, можешь даже съездить в Донецк на стажировку. Жить переедешь из Москвы в Екатеринбург и там откроешь за счет средств из своей мошны Уральский политехнический университет, где будут готовить инженеров для компании. С программами обучения и преподавателями поможет граф Бецкой. Ежели сможешь организовать всё чин по чину и через пять лет удвоишь производственные показатели, получишь в собственность треть акций компании. Ступай, аудиенция окончена!