Вечерние мероприятия на Дворцовой площади затянулись допоздна, благо длинный петербургский день позволял, и, к счастью, прошли штатно. Поэтому можно было выдохнуть, отоспаться до утра и в очередной раз впрячься в работу по реорганизации государственной власти в своих новых владениях. В принципе, ничего нового для меня, если не учитывать, что Россия – это не Мальта и даже не Пруссия, а необъятная страна, в которой ещё и бушует гражданская война.

Сидеть в Питере и руководить из кабинета я, естественно, не собирался, поэтому одним из моих первых действий оказалось письмо Потемкину в Донецк, о том, что ему следует немедленно явиться в столицу, к новому постоянному месту государственной службы – на пост председателя Совета министров. Почему в Донецк? Да просто, это самая близкая к Петербургу станция оптического телеграфа, откуда письмо долетит до адресата в Крыму за час, сэкономив для фельдъегерей шестьсот километров пробега.

Отсюда сразу вытекала одна из главных задач нового правительства России и всех остальных королевств и прочих вотчин – строительство линий оптического телеграфа по всей европейской, для начала, части страны. От Питера до Донецка, через Москву и Харьков, пройдёт первая линия, для обеспечения связи между Крымом и двумя столицами. Вторая линия направится на Запад – из Питера в Курляндию, через Ревель, оттуда в Кёнигсберг и дальше в Штеттин, а оттуда раздвоится на Берлин и Любек, с продолжением в Данию и Швецию. Третья линия, естественно, соединит Крым и Константинополь, пройдя вдоль Черноморского побережья. Эта линия пусть и выходила раза в полтора короче предыдущих, но наверняка станет самой проблемной, ввиду полной пока неосвоенности территорий между Днепром и Дунаем. Ну и четвертая, соединительная перемычка, пройдёт по самому короткому маршруту между Балтикой и Черным морем – от Кёнигсберга, через Львов и Молдавию, до ещё не существующего города Одесса.

Понятно, что реализовать столь масштабный проект в приемлемые сроки, можно только начав строительство одновременно на множестве участков по всей протяженности линий и это будет уже задачей Потемкина. Но я не собирался дожидаться его приезда, теряя драгоценное время, и сразу пригласил на совещание основного разработчика этой системы Ивана Петровича Кулибина, которому предстояло теперь стать её непосредственным создателем и немедленно приступить к развертыванию производства, так сказать, домокомплектов для сборки станций, а также рассылке документации и образцов для копирования в остальные «субъекты федерации».

Однако самой важной задачей оставалось немедленное прекращение вооруженного противостояния с ополчением на Урале и изгнание английских интервентов из Архангельска и к её выполнению я приступил с раннего утра, собрав в Зимнем дворце представителей силовых структур, не забыв пригласить и графа Бецкого, чьё мнение точно не станет лишним.

– Благодарю всех господа, вчерашнее мероприятие прошло успешно и мы имеем полное право отпраздновать успех, и мы это обязательно сделаем, но… позже, когда прекратим смуту и восстановим порядок на всей территории государства! – внимательно оглядел я собравшихся в зале.

Справа стояли Чернышов и Грейг со своими заместителями, левее, чуть в отдалении, подчеркивающем явную неприязнь, разместились князь Вяземский и Семен Иванович Шешковский, в сторону которого изредка с опаской поглядывал Чернышов, а Иван Иванович вообще стоял отдельно от всех, видимо подчеркивая этим, что политикой он заниматься окончил. Просто «бальзам для глаз» монарха, практикующего при своем дворе практику «разделяй и властвуй». Однако меня такие вещи, учитывая мой стиль управления и полное отсутствие придворной жизни, радовать не могли, поэтому культивировать подобные настроения я не собирался.

– Захарий Николаевич, вместе с Манифестом и присягой, необходимо разослать по войскам на восточном направлении указание о прекращении боевых действий, кроме случаев самозащиты, границы с Новороссией, Галицией, Пруссией и Курляндией открыть, а полки на этих направлениях вернуть в пункты постоянной дислокации, – начал я перечисление задач, попутно разглядывая сопровождающего Военного министра молодого генерала, сосредоточенно фиксирующего их на бумаге, – лично вы немедленно приступаете к подготовке похода на Архангельск во главе четырех гвардейских полков, с задачей выдворения любым доступным способоманглийского экспедиционного отряда, а также захвата английских агентов и сотрудничавших с ними представителей власти, и дальнейшего их препровождения в столицу для проведения дознания и суда. Торопить с выходом я вас не буду, готовьтесь тщательно – зимнее обмундирование, дополнительные запасы продовольствия и боеприпасов, и прочее. Места там суровые, ошибок не прощают, но и не затягивайте, путь предстоит не близкий, северное лето короткое, в конце августа – начале сентября снег не редкость. Дела в министерстве на это время передадите генерал-майору, представьтесь!

– Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Каховский Михаил Васильевич Ваше Величество! – отчеканил подтянутый, широкоплечий брюнет со шрамом на правой стороне лица.

– Генерал-майору Каховскому, – повторил я и поинтересовался у него, – в каких кампаниях участвовали!

– В прусской, при Цорндорфе, при Кунерсдорфе, при Лигнице, вместе с австрийцами, и при взятии Берлина, а в турецкой кампании состоял генерал-квартирмейстером при генерал-аншефе Румянцеве! – четко доложил Каховский.

– Хорошо, – покачал я головой, услышав про Румянцева, – послезавтра будьте у меня с докладом о состоянии дел в министерстве!

– Слушаюсь Ваше Величество!

Чернышова я помнил, как неплохого военного администратора, поэтому не спешил окончательно его задвигать. Сможет толково разобраться с англичанами и их прислужниками в Архангельске – хорошо, а на нет и суда нет, да и гвардейцам не помешает дурь из головы выветрить и Родине послужить. Понятно, что в их прежней роли (охраны монаршей особы и, одновременно, движущей силы государственных переворотов) они мне в Питере на хрен не сдались, но и принимать кардинальные решения в отношении «птенцов гнезда петрова» торопиться не стоило, а после поглядим.

– Самуил Карлович, – переключился я на Грейга, – до прибытия из Крыма светлейшего князя Потемкина, с которым прибудут казачьи части для охраны государственных объектов в столице, ответственность за это, как и сейчас, возлагается на вас. Кроме того, сегодня же отправьте посыльный корабль в Гельсингфорс к адмиралу Седерстрёму, его эскадра стоит на рейде, и передайте ему мои указания прибыть в Кронштадт. Сами готовьте хлеб-соль для своих новых сослуживцев и приступайте к отбору команд для отправки в Гётеборг за обновками, там готовятся к спуску на воду четыре новейших восьмидесяти пушечных линейных корабля. Да, и получите завтра у князя Вяземского премию для экипажей, по десять рублей на брата!

– Благодарю, будет исполнено Ваше Величество! – кивнул вице-адмирал, с загоревшимися после моих слов о новых кораблях глазами.

После этого я быстро озадачил Шешковского, поручив ему тот час же убыть в Гатчину в сопровождении офицеров Преображенского полка (во избежание недопонимания и конфликтов с охраной имения) для вызволения оттуда посольства фон дер Ховена и отпустил всех «по задачам», кроме Вяземского и Бецкого.

– Не устали отдыхать Александр Алексеевич? – посмотрел я на князя, которому, судя по его виду, домашний арест пошёл на пользу.

– Очень точная формулировка Ваше Величество, хотя, честно сказать, я уже и не чаял, что вернусь когда-либо на государеву службу!

– Отлично, значит сил набрались. Дел нам с вами предстоит невероятное количество, но сегодня я вас сильно нагружать не буду, вживайтесь покуда в обстановку. Главное, с чем нам необходимо немедля разобраться, это определить пути решения вопроса с Народным ополчением не военными способами. Есть идеи господа?

– Думаю Ваше Величество, что следует просто поступить по закону, – взял слово «главный законник империи» Вяземский, – провести церемонию коронации в Москве и потребовать от бунтовщиков подчинения воле законного государя!

Я не стал никак комментировать слова князя, желая услышать мнение второго собеседника, и Бецкой понял меня правильно, также вступив в обсуждение:

– Соглашусь с Александром Алексеевичем Ваше Величество, начать следует с коронации, при этом предлагаю развить вашу мысль, которую вы изрекли вчера, уточняя свой титул. Надобно провести не коронацию, а венчание на царство, с шапкой Мономаха и прочими древними регалиями. Митрополит Московский и Коломенский Платон уже не первый год ратует за примирение с раскольниками и даже составил правила единоверия, позволяющие отправлять обряды по древним текстам, которые Святейший синод по сию пору не удосужился рассмотреть. Слово митрополита весомо среди всей паствы, без разделения, и ежели к титулу и венчанию добавить ещё и высочайшее решение об утверждении сих правил, то большая часть ополчения сама разойдётся по домам!

– Ну что ж господа, так и поступим, – после недолгого раздумья ответил я (проблем в Скандинавии, связанных с моим официальным возвращением в православие, я не опасался, заранее озаботившись внесением поправочки в законодательство, позволяющей монарху принадлежать к любой христианской конфессии, за исключением католичества), – уладим формальности в Москве, я встречусь там с митрополитом, а дальше будем действовать по обстановке. Александр Алексеевич, сообщите в Москву, чтобы занялись подготовкой мероприятия, только без излишеств. Планов у меня много, найдется куда направить казенные деньги с пользой для державы!

В этот момент двери зала отворились и к нам присоединился осторожно ступающий Кулибин, которого я приказал впустить сразу по прибытию.

– Смелее Иван Петрович, вы как раз вовремя, – приглашающе махнул я ему рукой, а когда он подошёл ближе, дружески обнял его.

Справившись о здоровье, я рассказал Кулибину про успешное применение парохода в прошлогоднем бою против турок, поинтересовался его делами, после чего изобретатель раскрепостился и я огласил присутствующим свой «План оптификации всея Руси и прочих Европ». Услышанное, конечно, поразило их невиданным масштабом, что подразумевало соответствующие затраты. Однако, после моего рассказа о скорости и удобстве передачи информации по оптическому телеграфу между Донецком и Севастополем, даже Вяземский, чья скупость (наряду с честностью) стала в столице притчей во языцех, стал горячим сторонником реализации плана и гарантировал, что необходимые средства в бюджете найдутся.

***

Добрый в это время тоже не прохлаждался, а организовал масштабные поиски тайника, что уже к вечеру дало необходимый результат. Тайник в особняке Панина обнаружили и даже сам особняк сохранили почти без разрушений, что немаловажно, учитывая его ценность для казны. Естественно, не историческую, а обычную. Наследников у покойного не осталось, а трехэтажный «домишко» на набережной Мойки, расположенный как-раз напротив дворца Разумовского, лишь немногим уступал ему в размерах.

Тайник оказался типичным – злато, серебро, каменья, также пополнившие государственный бюджет, и отдельная шкатулка для переписки, причем по большей части с хламом, в виде обмена сплетнями и мелкими интрижками, недостойными государственного деятеля, коим хотел себя считать покойный. Но и то, что интересовало нас, также обнаружилось. Никита Панин действительно вел достаточно активную переписку с неким англичанином (конечно, не факт, но писали на английском), именовавшим себя, что поразило нас, Джоном Смитом. Для человека конца двадцатого века, увидевшего в своей жизни хотя бы один кинофильм про агента какой-нибудь американской спецслужбы (обычно в её роли выступает ЦРУ), это было лакмусовой бумажкой. Если бы не одно но! Ни соединённых штатов, ни соответствующих спецслужб, ни тем более Голливуда пока не существует. Понятно, что мы с Добрым понятия не имеем, имеет ли киношный штамп хоть какое-то отношение к реальным спецслужбам, но дыма, без огня обычно не бывает.

Однако, в текущий момент мы не располагали временем и дополнительной информацией для глубокого и всестороннего анализа, поэтому удовлетворившись найденной зацепкой и подтверждением показаний Орлова, отложили «препарирование личности» таинственного Джона Смита до лучших времен.

***

Информация об удачном завершении «петербургского мероприятия» быстро выплеснулась через открытые границы и уже через неделю в столицу стали стекаться информационные потоки из различных источников. Первыми, естественно, пришли новости по морю из Швеции. Вейсман отчитался о выполнении задания по проверке подноготной Джерарда Голдстейна, получившего оперативный псевдоним «Ирландский Мойша», а барон Армфельт проинформировал о смерти короля Людовика Пятнадцатого.

Информация с «Изумрудного острова» оказалась противоречивой. В городе Корк действительно проживала семья еврейских эмигрантов из Португалии по фамилии Голдстейн и в их роду нашелся мужчина по имени Джерард, уехавший в молодом возрасте покорять Новый Свет, однако на этом совпадения заканчивались. Родители Джерарда уже умерли, а его братья и сёстры, с которыми удалось побеседовать агенту Вейсмана, описывали совсем другого человека. Понятно, что прошло более четверти века с момента его отъезда и бывает, что люди очень сильно меняются, да и составление хорошего словесного портрета дело нелегкое. Но в нашем случае вообще на просматривалось совпадений, словно человек сделал пластическую операцию (причем на всём организме), при этом все опрошенные члены большой семьи обладали характерной однотипной внешностью. Тут было над чем подумать и почему-то первой на ум приходила история нашего появления в этом мире и случайно попавшие нам в руки документы бедняги барона фон Штоффельна и его сопровождающего. Вздумай тогда кто-нибудь организовать аналогичную проверку, результат получился бы ровно такой же – человек вроде есть, только совсем не тот. Да, следовало признать, что яснее ситуация не стала.

Примерно также можно было охарактеризовать и ситуацию в Париже. С одной стороны, она развивалась вполне предсказуемо. Молодой король удалил из Версаля мадам Дюбарри и отправил в отставку одиозных членов «триумвирата», призвав из четверть вековой опалы пожилого и консервативно настроенного графа Морепа на пост государственного министра, который тут же принялся сводить счеты с наследием умершего монарха. Ничего нового – обычный передел власти, если бы не одно но… При дворе Людовика Шестнадцатого вдруг с большим пылом принялись обсуждать нашу прошлогоднюю «акцию» в Тулоне, в результате которой французы лишились Средиземноморского флота. Притом с подробностями, о которых прошлым летом никто даже не заикался, и с явным указанием на виновника данного несчастья, то есть на меня. Опять вопросов оказалось больше, чем ответов.

Ещё через пару дней в Питер прибыла, теперь уже по суше, очередная партия почты, скопившаяся за прошедший месяц в Митаве и принесшая (не в пример предыдущим сообщениям) обнадеживающие новости.

Операция «Тысяча порезов» по снижению военного потенциала империи Габсбургов развивалась по плану. Венгры потихоньку отжимали территорию, приближаясь к Будапешту, Цитен вернул Силезию и продолжил наращивание своего боевого потенциала, а Суворов, после отсечения австрийцев от моря, приготовился «загрести» хорватский Загреб, мимо которого прошел совсем недавно.

И подтверждением наших удачных действий служило личное письмо императора Иосифа Второго, в котором он прямо таки обсыпал меня комплиментами, восторгаясь моими государственными талантами, заверял в отсутствии у него претензий на земли бывшей Османской империи, а также предлагал в ближайшее время организовать нашу личную встречу, чтобы уладить «незначительные» разногласия между двумя «Великими императорами». Ну и в конце письма аккуратненько интересовался судьбой сестры с мужем и по стандартной западной практике пытался продать мне воздух, намекая, что будет не против перехода всех польских земель под мою руку, если я, так сказать, поспособствую остановке дальнейшего продвижения сербских партизан вглубь Хорватии.

«Наивный австрийский юноша», он до сих пор наверняка считает, что все вокруг «лаптем щи хлебают». Польские земли и так мои де-факто и де-юре, а Суворов будет действовать столько, сколько потребуется, не нарушая границ Священной Римской империи. Однако, на переговоры, я, естественно, согласился, написав, что не желаю развязывания новой общеевропейской войны и в качестве жеста доброй воли согласился отпустить Марию Кристину и Альберта Августа без всяких предварительных условий, как говорится «баба с возу, кобыле легче». Всё, что мне требовалось, я от них уже получил, осталась одна морока. А тёще написал, чтобы провела эту процедуру максимально открыто и распространила информацию о моей гуманности и бескорыстии в Рейхстаге.

Кроме этого, пришли вести и с юга. У командора в Константинополе также всё шло по плану, в том числе возвращение Святой Софии к первоначальному облику и строительство колокольни «Ивана Освободителя», а операция «Палестина» перешла во вторую фазу, предусматривающую начало действий на Святой Земле. Кипр стал частью империи.

***

Само собой, рассмотрение почты не стало моей главной заботой на прошедшей неделе. Даже простое переназначение командира полка порождает вал документов, требующих переутверждения и уточнения, чего уж тут говорить о текущей ситуации со сменой главы государства и серьезной корректировкой всей системы управления. Поэтому потрудиться «чернильной душой» мне опять пришлось не слАбо.

Первым делом я переименовал Санкт-Петербург в Петроград. Умалять заслуги основателя города государя Петра Алексеевича я, конечно, не собирался, но и использовать корявое иностранное название также не было никакого желания. После этого мы вместе с Вяземским взялись за систему государственной безопасности, которая теперь состояла из Министерства государственной безопасности, включающего в себя, в том числе, департамент военной контрразведки, и Жандармского корпуса (аналога Росгвардии). Главой МГБ, естественно, стал сам князь, которому я поручил в ближайшее время связаться со своим стокгольмским коллегой из Имперского министерства безопасности графом Кристофером Толлем для организации совместных действий и обмена опытом, а заместителем министра по оперативной работе назначил Семена Ивановича Шешковского.

Финансы и остальные направления деятельности, которые курировал Вяземский будучи генерал-прокурором Сената, остались пока также на нём, до того момента, когда Потемкин полностью сформирует структуру правительства и подберет соответствующих людей.

Второй заботой стало Министерство просвещения. За это время мы с Бецким, которого я отблагодарил высшим гражданским чином по Табели о рангах –чином канцлера, разработали программу всеобщего обязательного начального образования и подготовили Указы об открытии Петроградского государственного университета, в составе юридического, педагогического, медицинского и сельскохозяйственного факультетов, а также факультета естественных наук и государственного управления, Петроградского политехнического университета и Гатчинского кадетского корпуса.

ПГУ получил в свое распоряжение Зимний дворец (Бецкой чуть не лишился дара речи, узнав об этом), где под его вывеской также скромно разместится Академия МГБ, проходящая по ведомству Вяземского, а один из корпусов будет функционировать в качестве музея. Политех разместится во дворцах Панина и Разумовского, перешедших в государственную собственность, а Гатчинская кадетка, соответственно, в бывшем имении братьев Орловых (больного графа Разумовского переправили в его подмосковное имение под присмотр родственницы, которую он пытался защитить, а Президентом Академии наук я назначил Ивана Петровича Кулибина).

А вот по военному ведомству никаких кардинальных пертурбаций проводить пока не стал. Ситуация не благоволила к экспериментам. Генерал-майор Каховский ситуацией в армии владел, сейчас этого было достаточно. В любом случае военную реформу необходимо увязывать с возможностями промышленности по оснащению новейшим вооружением, а с этим вопросом разобраться без Гнома было решительно невозможно.

Единственное, что я сделал – это приказал Седерстрёму и Грейгу спланировать и начать (без суеты) перенос военно-морской базы из Кронштадта в Пиллау. В текущей конфигурации границ, Питер оказывался глубочайшим тылом и держать здесь военный флот являлось полной нелепостью, а вот развивать судостроение и судоремонт было абсолютно верной стратегией.