– Ну что господа, все в сборе, – окинул я взглядом собранных в Тронном зале после окончания зачистки дворца бывших членов Верховного тайного совета Долгорукого, Бецкого и Чернышова, – тогда продолжим дознание и вынесение приговоров!

– Эээ, что всё… и по какому…, – раздался недоумевающе-растерянный голос князя Долгорукого, доставленного во дворец последним (прямо из постели, где он смотрел послеобеденные сны) и ещё не успевшего обменяться впечатлениями с соратниками (да и меня он видел, в отличии от остальных, первый раз в жизни).

– Ты князь хотел сказать «по какому праву», – подошел я вплотную к нему и пристально посмотрел в глаза, в которых начинал плескаться страх, – поясняю для непонятливых – по самому, что ни на есть, простому и действенному праву – праву силы. Но не беспокойся князь, обвинений в заговоре и убийстве императрицы Екатерины Алексеевны и цесаревича Павла Петровича не будет, виновные давно известны – это графы Никита Панин и Алексей Орлов. Оба они находятся в соседней комнате и уже дают признательные показания. А присутствующих здесь я обвиняю в предательстве интересов державы, выраженном в неоказании помощи Новороссии при отражении агрессии Османской империи и Речи Посполитой, а также отмене Указа от двадцатого декабря о сокращении барщины и прочих послаблениях для крестьянского сословия, приведшей к волнениям на Яике и последующей войне с народным ополчением. А теперь садитесь и пишите, всё пишите, времени один час!

– Ваше Величество, могу я справиться о судьбе Алексея Григорьевича? – прозвучал справа от меня взволнованный голос, с того места, где находился наставник малолетнего императора граф Бецкой.

– Извольте граф, скрывать здесь нечего, – развел я руками, – Алексей Григорьевич Бобринский, он же император Алексей Первый, скончался в результате несчастного случая, сорвавшись с карниза и упав на Дворцовую площадь, что весьма прискорбно. Мальчик пытался убежать от меня, хотя ему ничего не угрожало. Насколько я понимаю, родственников у него нет, поэтому по окончании дознания вы сможете забрать тело, оно помещено в дворцовый ледник, и устроить всё, как положено!

– Благодарю вас! – задумчиво кивнул Бецкой и тяжело вздохнув, перекрестился.

Ошарашенных новостями бывших вершителей судеб империи усадили за столы с бумагой и чернилами, а я развернулся и двинулся в сторону стены с окнами, спросив по дороге у Аршина, не было ли известий от Доброго. Вестей пока не было и это начинало немного напрягать, ведь на счет Орлова и Панина, дающих признательные показания в соседней комнате, мне пришлось немного приврать – ровно наполовину. Вернее, даже больше, на три четверти. Потому, что из двух озвученных мной фигурантов, там находился только Панин и тот немного не в полной комплектации, а если точнее, то в виде двухсотого. Этот скользкий тип успел принять яд и унести с собой в могилу все свои тайны. Поэтому теперь пролить свет на остающиеся темные пятна в истории с заговором мог только Алексей Орлов, на поиски которого и отправился Добрый. К тому же, не следовало забывать, что главной силой в городе пока оставались матросы контр-адмирала Грейга и было бы неплохо закрыть вопрос его веры в виновность Орлова.

По большому счету, мне их писанина нужна была, как собаке пятая нога. Заговорщиками эти трое не являлись, просто воспользовались моментом и примкнули к партии победителей, как это обычно и бывает. Хотя и сам заговор, если исключить невероятный факт одновременной смерти двух монарших особ, не являлся чем то из ряда вон выдающимся, если смотреть на него сквозь призму «эпохи дворцовых переворотов».

Что же касается моих обвинений в предательстве интересов державы, то они вообще являлись полным бредом. Во-первых, вопрос этот исключительно субъективный, ведь любую дичь в управленческих решениях всегда можно обосновать как-раз соблюдением этих самых интересов, а во-вторых, эти трое сейчас просто всё свалят на волю императора и Орлова с Паниным, а сами в кусты. Любой суд оправдает их без вариантов, а свернуть им бошки я могу сейчас и без всяких показаний. Поэтому, если честно признаться перед самим собой, единственной причиной, по которой эти люди переводили сейчас бумагу, было то, что я просто-напросто тянул время, не зная пока куда грести дальше.

Не прошло и десяти минут, как граф Бецкой встал из-за стола и направился в мою сторону. Охрана пропустила его по моему знаку и граф протянул мне полупустой лист бумаги со словами:

– Всё готово Ваше Величество!

На листе, под десятком строк мелкого, убористого почерка, красовалась аккуратно выведенная, крупноформатная фраза «Прошу вас уделить мне время для весьма важного для вас и державы приватного разговора!». Сделав вид, что внимательно читаю весь текст, сам я попытался представить себе о чём он может завести разговор, чтобы хоть немного покрутить на ходу варианты. Результат оказался около нулевым, но один и довольно неожиданный вывод я для себя все-таки сделал. Оказывается из всех членов Верховного тайного совета, граф Бецкой в наибольшей степени является для меня тёмной лошадкой, даже по сравнению с князем Долгоруким, которого я увидел сегодня первый раз в жизни. Князь явно не блистал умом и сообразительностью, а в состав совета попал, по моим сведениям, совершенно случайно, путём торга за лояльность Семеновского полка. А вот Бецкой производил впечатление совсем другого человека и к тому же являлся наставником погибшего Алексея…

– Топтун, – окликнул я одного из своих постоянных напарников по штурмам, – проводи господина графа в соседнее помещение!

***

– Я вас внимательно слушаю Иван Иванович, – присоединился я минут через десять к скучающему графу, – и давайте по простому, я вам не государь, а мы не на приеме, поэтому обращайтесь ко мне Иван Николаевич!

– Благодарю вас Иван Николаевич, сам хотел спросить об этом соизволения, чтобы беседа легче протекала, – задумался он на мгновение, – и коли так, позволю себе выразиться начистоту. Я слышал весьма много рассказов о вас, ваших делах, да и дела ваши говорят сами за себя. Совершить такое не под силу никому из ныне живущих людей, однако там, в зале, вы не производили впечатление человека, который знает, что ему делать далее!

– Ну что ж, начистоту, так начистоту, – усмехнулся я, – вы совершенно правы и в наблюдательности вам не откажешь, но в том, что вы увидели нет ничего странного. Находясь большую часть жизни на войне, я привык доверять своему чутью и знаю, что даже если у меня сей момент нет решения для какой-либо задачи, значит просто не пришло время. Так и сейчас, нужно всего лишь дождаться когда кусочки мозаики встанут каждый на своё место! – попытался я выкрутиться с помощью неожиданно всплывшего в памяти рассказа тёщи про случай с фон Цитеном, когда на маневрах тот на вопрос Старого Фрица типа «как он будет брать вон ту позицию на пригорке?», со «свойственным ему тактом» отшил своего монарха словами – «когда придёт время я буду знать, что делать!».

– Очень интересное дарование, – прокомментировал граф мои слова с еле скрываемым скепсисом, понимающе покачав головой, и тут же став более серьезным, добавил, – ну в таком случае, мой рассказ должен помочь кусочкам вашей мозаики встать на свои места. Вы позволите?

Увидев мой приглашающий жест, Бецкой вздохнул, как перед прыжком в воду, и начал говорить:

– Я служил секретарём государыни Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное, и являлся одним из немногих её доверенных лиц, однако, может это и покажется вам странным, никакого влияния на формирование её политических взглядов не оказывал, да и вообще сторонился политики. Моё амплуа приятный собеседник, а моё призвание – просвещение. При российском дворе я уже почти полвека и за это время успел послужить шести государям и государыням, и благополучно пережить три насильственных смены власти. И произошло сие по одной простой причине – я всегда придерживался своего амплуа и не принимал участия в интригах и заговорах, что во все времена ценилось любыми правителями. Однако скоропостижная кончина Екатерины Алексеевны вместе с наследником престола вынудила меня поступиться собственными принципами и всё-таки заняться политикой, но исключительно в интересах своего воспитанника Алексея Григорьевича, хотя ему я никогда не желал такой незавидной судьбы – судьбы правителя…

– Весьма неожиданный взгляд на вопрос, – удивленно посмотрел я на него, – и в чём же по вашему незавидность подобной судьбы?

– Всё довольно просто Иван Николаевич, – развел он руками, – я знаю власть изнутри и много лет наблюдал за тем, как она калечит и развращает души правителей, не готовых нести столь тяжкое бремя. Люди, имеющие к этому способности и склонности, встречаются весьма редко и среди российских монархов, которым мне довелось служить, такими качествами обладала только Екатерина Алексеевна, что само по себе удивительно, учитывая все известные обстоятельства её восхождения на престол. Конечно, судить о наличии или отсутствии подобных способностей у Алексея Григорьевича было несколько преждевременно, но никто ведь всерьез и не рассматривал его в роли наследника престола, покуда не случилось несчастье. В тот момент я всего лишь желал спасти мальчика, ведь окажись тогда на троне Семён Павлович, Алексею грозила в лучшем случае ссылка в монастырь, а в худшем, его бы просто удавили ночью, как кутёнка, или обрекли, как Ивана Антоновича, на тихое умопомешательство в безмолвии мрачных подземелий Петропавловской крепости…, – неожиданно замолчал он с загадочным выражением на лице, но через мгновение встрепенулся, – простите Иван Николаевич, кажется я немного отклонился от предмета беседы!

– Продолжайте Иван Иванович, всё в порядке, – улыбнулся я в ответ, – по себе знаю, как иногда бывает сложно найти подходящего собеседника!

– Благодарю вас, – кивнул он и тяжело вздохнув, продолжил, – итог всё одно оказался трагическим, видимо так на роду написано, но надеюсь он не мучился перед смертью. Но я хотел сказать не об этом. Оказавшись вовлеченным в управление державой, я вскоре осознал недееспособность Верховного тайного совета, как высшего органа власти, и принялся размышлять о возможных путях выхода из создавшегося положения, естественно только с академической точки зрения…

Поняв, что такими темпами мы дойдём до сути разговора только к завтрашнему утру, я всё же решил направить словоохотливого графа в конструктивное русло:

– Судя по всему у вас есть какие-то конкретные мысли, иначе вы бы не стали заводить этот разговор?

– Совершенно верно Иван Николаевич, я продумывал несколько вариантов, но сейчас, не смотря на трагичность ситуации, всё стало гораздо проще, как говорят французы – король умер, да здравствует король. Значит остается только изыскать законный способ возвести нового монарха на престол. Скажу сразу, созыв Земского собора я считаю в ситуации нынешнего государственного и общественного устройства невозможным и даже вредным, могущим привести державу к междоусобице и хаосу, не чета нынешним, а все аналогии со временем окончания смуты и возведением на престол Романовых неуместными. Эту страницу истории полагаю считать окончательно перевернутой, но в таком случае возникает резонный вопрос – что же делать? Что же тогда может послужить той опорой, на которой будет возведен новый, блистающий град российской государственности? Сей момент такой опорой остается исключительно «Устав о наследии престола», подписанный государем императором Петром Алексеевичем шестнадцатого февраля 1722 года. Я совсем не сторонник сего высочайшего вердикта, приведшего к чехарде на престоле, но сейчас его положение, гласящее «Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть, чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», может нас от этой самой чехарды и оградить! –выразил он наконец свою многострадальную мысль, ничего мне на самом деле не прояснив.

– Благодарю за столь детальное разъяснение Иван Иванович, но какой в ваших словах практический смысл? – пожал я плечами со скептическим выражением на лице, – Существуй на самом деле подобное завещание Екатерины Алексеевны, его бы давно уже обнародовали, либо уничтожили. Да и насколько я знаю, она собиралась передать власть своему законнорожденному внуку, для чего и стремилась побыстрее женить Павла Петровича, зачем ей в таком случае вообще писать какое-либо завещание?

– Вы совершенно правы Иван Николаевич, завещания не существует, однако, – торжествующе поднял он указательный палец вверх, – имеется договор об унии с королевством Швеция, подписанный самолично её императорским величеством ещё осенью 1771 года, но вы видимо с сим договором не знакомы?

Смысла шифроваться по этому поводу уже не было, поэтому я выложил на стол все карты:

– Мы с Екатериной Алексеевной обсуждали её планы по поводу унии со Швецией, если у меня получится взойти на престол, но самого документа я не видел, тут вы правы. А у меня в таком случае возникает встречный вопрос, почему сей договор оказался у вас?

– Здесь всё достаточно прозаично Иван Николаевич, – усмехнулся Бецкой, – государыня всего лишь поручила мне подготовить проект договора, без конкретных дат и имён, почему-то немедля подписала его и велела хранить в тайне до появления надобности. Посему могу предвосхитить ваш следующий вопрос. Екатерина Алексеевна не имела привычки посвящать окружающих в свои планы и о вашей роли в сей комбинации я догадался лишь на следующий год. Кстати, напомните когда вы взошли на шведский престол?

– Первого мая 1772 года! – на автомате ответил я, прикидывая в уме открывающиеся возможности.

– Отменно, – удовлетворенно хлопнул он в ладоши, – значит можно считать, что сей договор, подписанный государыней, положим, в июле 1772 года, был направлен в Стокгольм, где вы подписали его со своей стороны и собирались лично прибыть в Санкт-Петербург для совместного торжественного объявления о заключении унии, однако не успели, Екатерина Алексеевна преставилась двадцать второго сентября. Естественно, в результате договора объединенный престол доставался ей и её наследникам, но на сей момент вы единственный законный претендент на российский престол!

Внимательно прочитав договор, который, по словам Бецкого, он носил с собой постоянно в папке среди нескольких похожих бумаг, не доверяя никаким тайникам, я убедился в его наличии и скорее всего подлинности (на мой невооруженный взгляд). Да, следует признать, что такое своевременное появление подобного документа сродни какому-то чуду. Поэтому я решил не откладывая расставить все точки над «и»:

– Скажите Иван Иванович, а долго вы вообще собирались носить его с собой и почему рассказали мне о нём, а не уничтожили?

– Как долго? – задумавшись, повторил вопрос Бецкой, – Если бы вы не появились, то возможно до самой своей смерти. Я ведь говорил, что мой интерес являлся исключительно академическим, интриги и заговоры не моя стезя. Поэтому всё произошедшее здесь, результат исключительно ваших собственных действий, в том числе и по обустройству Скандинавии. Возьму на себя смелость утверждать, что вы именно тот человек, которого российский престол ждал долгие годы. Возможно вы наслышаны о моих идеях нового дворянства – просвещенного и трудолюбивого, и третьего чина людей, необходимого для промышленности, ремесел и торговли, только воспитанного не на любви к деньгам, а на любви к людям. Мы в этих стенах, – обвёл он рукой помещение, – к сожалению, далее досужих разговоров не продвинулись, а вы просто пришли, словно Юлий Цезарь, увидели и сделали в Скандинавии то, о чем долгие годы размышляют лучшие умы европейского просвещения. Отменили телесные наказания и пытки, объявили свободу предпринимательства, ввели обязательное начальное образование и пошли ещё дальше – уравняли права сословий пред законом. Можно сказать, что вы уже осуществили большинство моих мечтаний, осталось только перенести их на эту землю. Посему и произошло, то, что произошло!

***

Прямо таки шахматная партия, только с неожиданным финалом – пешка, которой собирались пожертвовать (буду думать, что в переносном смысле), неожиданно стала ферзём. Понятно, что никаких иллюзий по поводу русско-шведской унии я не питал с самого начала. Екатерина ведь не сумасшедшая, чтобы возвести на престол соседнего государства непонятного хрена, пусть и полезного для неё и России, а потом слить в его пользу свою власть. Однако, получилось так, как получилось и главным архитектором своих побед, я могу с полным правом считать самого себя. Ведь я с самого начала сломал схему, захватив Данию с Норвегией вместо обмена территориями, и создал свою империю. То же самое можно сказать и про сегодняшнюю ситуацию в Петербурге. Поступив в соответствии со старой армейской мудростью, которая гласит, что «под лежачий камень, коньяк не течет», я самолично прибыл в Питер и сорвал джек-пот.

Но главная ценность обнаружившегося договора оказалась в том, что он избавил меня от долгих и трудных размышлений о путях решения проблемы с властью в России. Бецкой ведь оказался абсолютно прав, сказав, что я не выглядел тогда в зале человеком, который знает, что ему делать. Это может показаться удивительным, но то, что мне совершенно спокойно и без малейших сомнений удавалось в Стамбуле, не говоря уже о Копенгагене и прочих Мальтах, приводило меня в тихую панику в России. Это состояние лучше всего описывалось массой рассказов и баек о том, как какой-нибудь большой начальник, будучи на работе или службе грозным и решительным руководителем, возвращаясь домой превращался под взором супруги из рычащего тигра в мурлыкающего котёнка. Так и я, попав во второй раз на Родину в новой ипостаси и имея на руках все козыри, начинал сомневаться. Но…, как говорится – мир не без добрых людей, в первый раз меня выручил Потемкин, организовав присягу прямо на набережной Севастополя и не дав мне даже шанса начать пустопорожние разговоры, а сейчас Бецкой…

Промелькнувший у меня в голове за мгновение калейдоскоп мыслей укрепил уверенность в том, что я на правильном пути, раз мозаика складывается, как положено, а значит нужно поднимать жопу и двигать дальше, само себя дело не сделает.

– Благодарю вас Иван Иванович, уверен, что сейчас я могу с полной ответственностью заявить, что правда и божье провидение на стороне России, посему не будем терять время, идёмте! – махнул я рукой и уверенным шагом двинулся в сторону Тронного зала.

***

Часом ранее

Дворец графа Разумовского, набережная реки Мойки

– Император весьма великодушен, – усмехнулся Орлов после слов Доброго, – а коли так, негоже и мне в таком разе скрытничать, да и проку всё одно никакого. К смерти Катьки я не причастен, вот тебе истинный крест, – осенил он себя крестным знамением, – а про заговор и остальное готов всё обсказать, как на духу, давай бумагу и перо!

– Не возражаю! – сделал Добрый приглашающий жест рукой и кинул ему папку с листами бумаги на угол стола.

Алексей Орлов взял у стены стул, жалобно заскрипевший, когда более полутора центнеров живого веса опустились на его хлипенькое сиденье, и принялся сопя носом от напряжения выводить на бумаге свои каракули. Образованием и манерами, в отличии от природных силы и ума, граф похвастаться не мог.

Минут через тридцать перо закончило противно скрипеть по бумаге и Орлов с улыбкой воскликнул, откинувшись на спинку стула и вытирая пот со лба:

– Готово барон, ознакомься!

Добрый всё это время так и стоял с другой стороны стола, внимательно наблюдая за трудами Орлова, поэтому граф сгреб листы в папку, прикрыл её и потянувшись вперед, чтобы поставить перо в чернильницу, сбил локтем папку на пол. Добрый инстинктивно отвлёкся на мгновение, переведя взгляд на папку, и в этот момент огромный дубовый стол встал на дыбы.

Несмотря на почти идентичные габариты, весил Добрый килограммов на двадцать – двадцать пять поменьше противника, не имея на себе ни грамма лишнего веса, поэтому эффективно противостоять импровизированному бульдозеру из неподъемного дубового стола и не менее тяжелого графа не смог и сдерживая столешницу руками, заскользил по полу назад, к стене. Через пару мгновений пустое пространство закончилось и движение «бульдозерного отвала» застопорилось – Добрый уперся ногой в стену и больше обороняться не собирался. Сгруппировавшись для рывка, он сделал небольшой толчок стола вперед и в этот момент его тело, используя край столешницы, как опору, взмыло вверх с грациозностью гимнаста.

Боковой удар ногой в ухо должен был оторвать Орлову голову или, как минимум, отправить в глубокий нокаут, но инстинкты профессионального кулачного бойца спасли его. Удар он, конечно, пропустил, однако успел склонить голову к плечу и часть энергии ушла по касательной. Граф отделался легким нокдауном и наполовину оторванным левым ухом. Скатившись по столу, Добрый сделал сразу ещё один перекат с разворотом, занимая центр комнаты, а Орлов затряс головой, разбрызгивая кровь, и слепо замахал руками по сторонам, опасаясь немедленной, добивающей атаки.

– Хорошая попытка граф! – окликнул его Добрый, улыбаясь и разминая лучезапястные суставы.

Орлов утробно зарычал и втянув голову в плечи, двинулся вперед, принимая на ходу боевую стойку кулачного бойца. Для своих размеров и веса, двигался он неплохо, но для Доброго, которой за последние пять лет прокачал искусство рукопашки процентов на триста по сравнению с прошлым миром (пулемета ведь под рукой нет, да и личный состав нужно готовить), это походило на фильм на замедленной скорости.

Удар носком сапога навстречу движению во внутреннюю сторону левого колена, нырок под правый боковой, сбитый с траектории от удара ногой, с одновременным ударом в солнечное сплетение, заход за спину и тычок основанием ладони в затылок. Орлов сложился и, захрипев, припал на одно колено.

– Неплохо, неплохо граф, ты даже не ублевался и штаны сухие, – продолжил развлекаться Добрый, – после такого обычно начинает вонять дерьмом, а ты удар держишь, молодец, только двигаешься, как брюхатая корова. Вставай боец! – под конец приказным тоном крикнул он, пытаясь ещё сильнее подстегнуть Орлова.

Орлов пошатываясь развернулся и тяжело дыша снова двинулся вперед. В этот раз Добрый встретил его совершенно по другому. Дождавшись атаки, он на сближении блокировал левой рукой размашистый боковой и вогнал снизу в челюсть Орлова правый апперкот. Голову графа откинуло назад, а Добрый схватил её двумя руками за затылок и легко выпрыгнув, насадил лицо противника на колено. Кровь из размозжённых губ и с хрустом сломанного носа брызнула во все стороны.

Добрый тут же разорвал дистанцию и через мгновение оказался в нескольких шагах от противника, наблюдая, как стремительно опухает его лицо. Однако Орлова такой поворот событий совершенно не смущал. Снова смачно сплюнув на пол скопившуюся во рту кровь и встряхнув головой, он поднял руки в стойку и рыча словно медведь, двинулся неровным шагом на Доброго, который вообще опустил руки к поясу и неспешно начал перемещаться по кругу против часовой стрелки. Собрав силы на последний рывок, Орлов провел быструю двойку боковых, от которой Добрый защитился уходом назад-вбок, и вложился всем корпусом в правый прямой в голову. Он на мгновение даже поверил, что сейчас попадёт, так близка была цель, однако Добрый чуть довернул и отклонил голову и кулак Орлова разминулся с ней буквально на миллиметр. В этот момент Добрый перехватил руку провалившегося вперед графа и провел образцово-показательный бросок через плечо. Паркет и половые доски не вынесли подобного издевательства и под приземлившимся Орловым образовалась приличного размера вмятина в полу. Борьба в партере в планы Доброго не входила, поэтому он вполсилы провел контроль ногой в правое ухо и разорвал дистанцию, отпустив руку противника.

– Да ты граф просто молодчик, техники и скорости маловато, но боевого духа и дури в башке на десятерых хватит! – усмехнулся он, глядя как Орлов снова пытается встать, стоя на четвереньках и шатаясь, будто после литра водки в одно рыло, – Император сказал мне действовать по обстановке, поэтому я предлагаю тебе ещё один вариант. Сейчас мы возьмем твою писанину и поедем в Зимний дворец, а там, если ты всё правильно написал и к смерти Екатерины Алексеевны не причастен, я походатайствую за тебя. Турка ты бил справно, сейчас тоже уважение заслужил, поэтому я думаю, что негоже такими бойцами разбрасываться, а повоевать за Россию-матушку нам ещё придется!

Пока Добрый озвучивал своё новое предложение, Орлов кое-как встал на ноги, снова сплюнул на пол ком крови и криво ухмыльнувшись разбитыми губами, показал ему огромный кукиш, а после неожиданно быстро выхватил из-за голенища сапога стилет и ударил себя в сердце…