И вот оно, постепенно приближалось то мгновение, в которое и должна была состояться развязка. Шиноби так и висел над дорогой, упираясь в ступеньку коляски ногой и держась за поручень одной рукой, юноша уже видел лица, глаза преследователей. Прилизанный и ещё один неприятный тип из трактирных «крестьян», носивший вовсе не крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:

— А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!

И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.

И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.

Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…

И… Шуххх…

…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.

Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.

Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.

— Налегай, рогатые! — орал он так, что юноша прекрасно его слышал.

Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.

И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница — и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.

В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:

— Барин, впереди холм! Большой! — почти в панике сообщил он своему пассажиру. — На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.

— Надеюсь, холм мы тот преодолеем, — с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. — И думаю… переживём его.

Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.

Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить в болотную жижу на радость кальмарам, приходилось всё время удерживать жеребцов на дороге, на правильной траектории, и посему притормаживать… В общем, на это шиноби и рассчитывал и поэтому, будучи удовлетворённым своей работой, он даже помахал преследователям пропахшей коньяком перчаткой: «Бывайте, ихтиандры хреновы». Конечно, это было мальчишеством, но ведь Ратибор был юн, что тут с него взять. И после он спрятался под верх и откинулся на диванчик повозки. На что из всё более отстающего тарантаса, кто-то — кажется, это был напомаженный — проорал обиженно:

— Ты ещё доиграешься, крыса!

А тут и холм уже — вот он. Сухая земля, где два мощных жеребца непременно настигли бы аккуратную Анютку. Но и кучер его уже успокоился. Он, хоть ещё и оглядывался назад, но теперь уже без ужаса в глазах. И по его поведению Свиньин понимал, что преследователи отстают всё больше и больше. И убийцы «отвалились» вовремя. Потому что, так как и предполагал кучер, его кобылка на подъёме сильно сдала. Плелась, тянула из себя последние силы, чтобы вскарабкаться на возвышенность по скользкой и липкой грязи.

— Уморилася, скорбная… И как не умориться — от таких-то бесов бежать! — соболезнует своей животине кучер. И как въехали они на холм, он, ещё раз поглядев назад, там уже своей Анютке дал передохнуть — остановил коляску. — Надобно отдышаться, барин.

Отдышаться так отдышаться…

Слез кучер и пошёл вокруг коляски, нагибаясь к каждому колесу и разглядывая рессоры. Козлолосиха Анютка трясла головой, тяжело дышала, наслаждаясь недолгим покоем. И Свиньин тоже вылез из-под верха, спрыгнул на землю размять члены, потянуться.

А возница, эдак покачивая головой, и говорит ему не без восхищения:

— А вы барин… того?

Свиньин смотрит на него с непониманием: что того? Вы о чём?

— Говорю, крепкий вы человек, — поясняет ему возница. — Такая прорва всяких подлецов за нами летела, я уже и не знал, какую молитву ещё прочесть, а вы знай себе сидите и в ус не дуете. Копаетесь там что-то в своей торбе… Я уж думал, вы того… от страха… малость головой обмякли… А вы вон, оказывается, как… Сильны вы, конечно, сильны… Не зря гутарят, дескать: холодный, как убийца.

— Есть в каждом ремесле достоинства свои, — замечает ему юноша, но сам тем не менее радуется, что посторонний человек смог оценить его хладнокровие. — В моём, умение хранить рассудок в хладе — одно из первых надобных умений.

Он потягивается, всматриваясь в даль, на преследователей, которых через усилившийся дождик было не очень хорошо и видно. Но главное он рассмотрел, тарантас так и не доехал до подъёма на холм, остановился. Люди вышли из него и окружили козлолосей, видно, принимали решение, что теперь им делать. И, встав с ним рядом, возница, почесав бороду снизу, заметил:

— Один у них демон остался-то! Второй последнюю версту совсем шага не держал. Болтало его. Остатний, он, конечно же, злой, но такой знатный тарантас, да ещё с пятёркой таких откормленных мужиков… — он качает головой. — Нет, даже такой жеребец нас теперь не догонит. К тому же он уже и не свежий. Нет, не дастся ему моя Анютка. Не дастся…

И тут с ним шиноби спорить не стал. Вот только в том, что всё закончено, Свиньин был не уверен.

«Скорее всего, они выпрягут неспособное тащить тарантас животное и поедут на одном козлолосе. Медленно, но поедут, дело они своё не бросят. Они знают, куда я направляюсь. А может, решат догонять нас в урезанном составе. Вдвоём, например… Вдвоём? У них нет копий, так что… Мы ещё на них посмотрим».

Но то, что затягивать с передышкой им не следует, юноша осознавал отчётливо. И он, продолжая глядеть через пелену дождя на убийц и их козлолосей, как бы размышляет вслух:

— Мой друг, пора продолжить путь, решимости враг вовсе не утратил, всё взвесив, снова кинется в погоню.

— Едем? Уже? — отзывается кучер. Он как раз разглядывал попорченную кожу верха своего возка. — Анютке бы отдышаться.

— Отдышится, ведь мы с горы поедем; нам с вами лучше здесь не прохлаждаться, и гандикап, что нами честно взят, противники давно покрыть желают.

— Ну, ехать так ехать, — возница лезет на козлы, а юноша забирается в коляску. — Но! Трогай, родимая! — он снова щёлкает кнутом. И чуть отдохнувшая Анютка начинает спуск с холма. А возница оборачивается к пассажиру и начинает с заминкой, как бы немного стесняясь: — Барин, а барин?

— Что, друг дорожный мой, вас так тревожит? — видя его смущение, спрашивает юноша.

— Вы уж не взыщите, барин… Но мне там кожу всю сзади порубали ножичками этими… Что же теперь делать с этим?

— Я всё вам возмещу, мой бережливый друг, — обещает ему шиноби. И вправду, верх стал им укрытием от метальных снарядов преследователей. И теперь он был повреждён в нескольких местах. — Достаточно ли шекеля вам будет?

— Шекеля? — прикидывает кучер. — Ну что ж, шекель так шекель, — и он подсчитывает: — Итого на круг три монеты выходит с вас?

— Пусть так и будет, скрупулёзный друг, — согласился юноша и полез к себе в торбу; он не зря приобрёл ещё в Кобринском еды и чая. — Товарищ, вам поесть не удалось в трактире том, где нас убийцы ждали. Но ничего! Я кое-что припас с собой в дорогу — силы поддержать. Еда без изысков и утончённых вкусов да чай, чтобы согреться и взбодриться. Надеюсь, вы разделите со мной мой скромный стол, не покидая козел.

— Покушать? Покушать оно, конечно, можно, — соглашается возница. Он, кажется, удивлён, ведь нечасто пассажиры его коляски предлагают ему разделить с ним свою снедь.

Но юноша был как раз из таких, и они с удовольствием съедают всё, что было припасено шиноби из съестного. Свиньин оставил себе лишь пару мандаринов да полтермоса чая. В общем, дорога стала казаться им не такой уж тяжёлой, и даже им стали попадаться телеги, что тянулись им навстречу.

А дождь к тому времени сначала пошёл сильнее, а потом и сошёл до самой мелкой мороси, которая, перемешавшись с туманом, выползающим из болот, что тянулись с левой стороны дороги, очень ухудшила видимость, что не нравилось нашим путникам. И кучеру, который всё оглядывался назад, и молодому человеку было не по душе, что они могут обозревать окрестности едва ли на сто метров. А всё остальное укрывала серая пелена, обычная для этих заболоченных равнин.

⠀⠀