Моргенштерн продолжал смотреть на него с той же победной миной: "ну, я же говорил тебе, дурачок, а ты не верил". Но это ничуть не трогало юношу. Теперь он понимал, что рассказы про тетради не враньё и не попытка его заманить в какое-то хитрое предприятие. Тетради были подлинным руководством для какого-то производства. А написаны от руки… Скорее всего потому, что кто-то умный решил скопировать важный техпроцесс, не делая из этого огласки. Писал всё это, возможно по памяти и втихаря. Но у юноши, после ознакомления, сразу появились вопросы к обладателю тетрадей, и он произнёс:

— А не могли бы вы, мой друг гостеприимный, поведать мне откуда эта мудрость? Иль чья рука всё это записала?

И тут, как-то даже неожиданно, весёлое и снисходительное благодушие хозяина дома в одну секунду испарилось, его взгляд стал серьёзен, а потом он и ответил:

— Я не знаю, кто всё это записал, а тетради я — нашёл.

Причём он не стал уточнять, где и при каких обстоятельствах это произошло. И поняв всю серьёзность Моргенштерна, юноша не стал задавать следующих вопросов. И сказал с вежливой улыбкой.

— Ну что ж, я видел то, зачем сюда явился, теперь мне нужно время всё обдумать.

— А чего там обдумывать? — без всякого энтузиазма заявляет Фридрих Моисеевич. — Тут, думай не думай, а если у вас нет хорошего специалиста, так и думать особо не о чем. Пока кто-то не растолкует про что это всё, — он стучит пальцем по тетрадям, — ни о чем можно и не думать. А нормальных учёных в Кобринском нет, это факт. Вернее, они есть, но все они сидят на цепях в подвалах у мамы, и вряд ли кто-то из них увидит дневной свет, когда-нибудь.

— А может быть, тетради эти, удастся показать в других местах, — предложил Свиньин. В общем-то он был согласен с хозяином дома. Но искал какой-то выход. — Уверен я, что в городах больших специалиста отыскать возможно. Вы думали когда-нибудь об этом?

— Думал, — заявляет Фридрих Моисеевич. И повторяет, чуть сдвинув шляпу на затылок и почёсывая лоб: — Думал. А ещё я думал, что если тетради эти окажутся тем… Ну… Если имеют ту ценность, на которую я рассчитываю, то в том большом городе, куда я с ними приеду… я просто исчезну.

Теперь шиноби молчит. А что тут можно сказать? В словах Моргенштерна безусловно есть смысл, есть понимание ситуации. Одинокий человек, не являющийся членом какого-либо сплочённого городского коллектива и при этом обременённый значимыми ценностями, в городе долго не продержится. Скорее всего он исчезнет раз и навсегда в районе какого-нибудь распределителя городской клоаки. И можно, конечно, сказать Моргенштерну: да не нужно волноваться, я обеспечу вам безопасность. Всё будет хорошо, и вы получите кучу денег, если согласитесь прихватить тетради и поехать со мной. Вот только Моргенштерн скорее всего понимал, что именно эти фразы про гарантии, про полную безопасность и главное про скорое богатство слышали те самые люди, чьими телами потом забиваются стоки городской канализации. А тут, в Кобринском, под крылышком у службы безопасности мамаши Эндельман, за крепкой дверью и не менее крепкими ставнями, этот странный человек мог чувствовать себя в относительной безопасности.

— Возможно, правы вы, — соглашается юноша и встаёт. — Теперь же мне пора. Пойду, но за посольскими делами я о тетрадях забывать не буду. — Свиньин поклонился и надел свою шляпу.

— Ну-ну, — напутствовал его Моргенштерн. — Думайте, думайте, может придумаете что-нибудь. — И увидав, что и Левитан встаёт со своего места, он говорит ему: — А ты, парнокопытное, что, тоже что ли уходишь?

— А что мне тут делать? — Пробурчал доносчик. Но как-то без особой уверенности в голосе.

И тогда Моргенштерн взял со стола бутылку водки за горлышко и потряс её, явно показывая собеседнику: ну, гляди. Видишь, что у меня есть? Видишь? И в ёмкости от этой тряски жидкость начала весело плескаться, чем сильно смутила и без того не очень-то решительного доносчика. А к этому хозяин дома ещё и бросил в виде последнего козыря:

— И змея у меня уже сварилась.

И тогда Левитан произнёс твёрдо:

— Имей ввиду, из блюдца я больше лакать не буду, я тебе не кот какой-нибудь облезлый.

— Не будешь, не будешь, — сразу согласился Моргенштерн, но улыбался он при этом весьма зловеще и добавлял. — Какой-же ты кот, ты совсем не кот. Вообще не кот и не облезлый даже.

После этого, доносчик глядит на юношу и сообщает ему:

— Я, наверное, тут останусь, видите, друг просит посидеть, поговорить хочет. А я его в одиночестве оставить не могу.

— Да, он останется, этому стафилококку нужно набраться новых, острых ощущений, — поддержал Левитана хозяин дома, — а то у нас на новый, на восьмой донос всё никак вдохновения не набирается.

И шиноби оглядывает их обоих и кивает:

— Как интересно, я давненько не встречал таких воистину высоких отношений.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Дождя на улице не было, закончился на какое-то время, а вот шпик никуда не делся. Бродил, одинокий, по берегу болота и делал вид, что наслаждается местными отвратными пейзажами. А шиноби пошёл обратно, но теперь он шёл другой дорогой, так как хотел изучить и этот район города. И заодно найти где-то в центре улицу Скользких лещей. А ещё и поесть. Ужинать в поместье в столовой для купцов, он не хотел — больно дорого.

И всё задуманное молодой человек осуществил ещё до того, как на Кобринское стал опускаться вечер. Он, сначала, нашёл улицу, где находился клуб «Весёлый ногодрыг». И сразу узнал это здание. Большое. Двери кривые. Перед входом газовый фонарь. Так что ему даже не нужно было читать вывеску. Конечно, юноше хотелось остановиться, и повнимательнее всё разглядеть, и может даже зайти внутрь, но человек, что устало плёлся за ним от самого болота, не должен был понять, что у шиноби к этому зданию есть какой-то интерес. И посему молодой человек прошёл мимо танцевального клуба, а через две улицы зашёл в первую попавшуюся забегаловку, чтобы поесть. И почему-то выбрал из меню именно отварную змею, которая с укропом и рыбьим жиром оказалась очень даже недурственной. После, уже сытый и немного уставший, двинулся к поместью, у ворот которого и «распрощался» с наружным наблюдением и пошёл к себе в домик. А там его ждала Муми. Как обычно, уже принесли из столовой ужин для господина посланника. Шиноби взглянул на белые тарелки, на хороший хлеб и на солидный хвост омара под острым соусом, и ещё на всякие закуски, что были на подносе и со вздохом опустил салфетку.

— Что, опять? — Почти возмутилась его ассистентка. Она подошла к столу и подняла салфетку над подносом. — Вы даже это есть не будете?

— Я уже сыт, — с некоторым сожалением отвечал он, конечно, с сожалением. Змея и омар, разве можно сравнивать, но всё равно, он не хотел рисковать, тем более рисковать перед самыми важными днями за всю его миссию, — и, если пожелаешь, то можешь это съесть.

— Вы точно не будете? — не верила ему Муми. Она не понимала, как можно отказываться от такого.

— Не буду, можешь есть, а как поешь, займись моим костюмом. — Он полагал, что завтра ему, должны… Вернее, не должны, но могут сообщить о решении совета раввинов, а потому хотел утром быть к этому готовым и выглядеть безукоризненно.

Но прежде, чем лечь, он поинтересовался у Муми, которая развешивала его онучи у печки:

— А не искал ли кто меня, пока я был в отлучке?

— Оф коз, приходил какой-то мэн из управления делами, а ещё таскалась тут Лиля обдолбанная… Два раза приходила аскед эбаут ю, хотела вам новые стихи читать, да я не открыла, а она мне их через щёлочку двери начинала орать, так я ей ту сэй, чтобы шла на хауз, спать…

— Постой-постой, — Свиньин был немного утомлён к вечеру и до него не сразу дошли первые её слова, — ещё раз повтори, кто первый приходил ко мне ещё до поэтессы?

— Ну, ван мэн, пришёл и сказал, что он из управления делами мамаши, фром гувермент, слава демократии, и сказал, что чего-то они там решили, и сказал, что «уполномочен предать вам решение совета раввинов».

И шиноби замер возле кровати, в которую уже готов был лечь. Он с укором смотрит на Муми:

— И от чего же ты про то мне сразу не сказала?

— Ну, откуда же я знала-то? — Муми уже развесила все его вещи возле печи. И она тут же расстраивается. — Господин, я что, подвела вас?

Он машет рукой: ладно, ничего страшного. Потом смотрит в окно, а там уже… Восемь вечера, дождь. В общем темень несусветная. И нет сейчас никакого смысла одеваться в мокрую одежду и бежать во дворец: там давно заперты все двери, а все служащие разошлись по своим квартирам. Молодой человек понимает, что сегодня он уже ничего не узнает и сделав Муми успокаивающий жест, сам принимается правильно дышать и выполнять те самые спокойные и неторопливые вечерние упражнения, которые должны способствовать быстрому засыпания и крепкому сну.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Долго валяться в такое утро в кровати, пусть она даже будет очень сухой и тёплой, шиноби, естественно, не мог. Внутренний его будильник поднял Ратибора за час до рассвета.

— Вы уже встали, да? Слава демократии. — Муми, спавшая калачиком у него в ногах, села на кровать и стала потягиваться. — Что, воду вам греть?

— Ты же не первый день при мне, должна уже запомнить, что воду греть особой нет нужды, — отвечал он, проделывая комплекс силовых упражнений, соответствующих утру и пробуждению. — Я пользуюсь такой, какая есть.

— Да просто господа благородные всегда орут как резаные игуаны, если нет тёплой воды, — бубнила ассистентка, вылезая из тёплой постели и напяливая неимоверно широкие штаны на свои худые ноги.

— В который раз тебе я повторяю: не из господ я, не из благородных, — назидательно произносит юноша, не снижая интенсивности своих упражнений.

— Да помню я, — бубнит Муми, она ходит по дому босая, нечёсаная, всё ещё заспанная. Заливает воду в рукомойник, а под него ставит таз. Кладёт мыло на полочку.

Шиноби наконец закончил утреннюю зарядку и идёт к умывальнику, и с удовольствием начинает мыться. А Муми, стоя рядом, держит полотенце и спрашивает:

— За завтраком для вас бежать?

— Ну, ты же знаешь, что он мне не нужен, поем потом. Но если вдруг решишь сама поесть, сходи в столовую, и забери там ту порцию что мне отведена.

— Нессесерли схожу, я так хорошо никогда в жизни не ела как ту ит виз ю, господин. Слава демократии. — Заверила его ассистентка, подавая Свиньину полотенце.

Он омыл себя. Конечно, молодой человек давно хотел сходить в баню, и серьёзно вымыться там, вымыться как следует, как какой-нибудь гой-пейзанин, что тяжело работает с утра до вечера, но сейчас он готов довольствоваться лёгким господским омовением.

А ассистентка уже подавала ему одежду, и он одевался. Шиноби вышел из дома, когда ещё было темно. А если к предрассветной темноте добавить ещё непроглядный туман… Но тут ему на помощь пришёл слух, едва он вышел из дому и сделал несколько шагов по песчаной дорожке, как услыхал впереди себя какой-то звук. Молодой человек сразу классифицировал его, как трагический стон. Глубокий и с надрывом. Он становился и замер.

«Кто стонет тут в тумане предрассветном? Чей дух страдает, дожидаясь солнца? Неужто зомби, что сражён болезнью ещё не до конца, пробрался за забор поместья, и бродит в темноте, ища себе на завтрак пропитанья?»

Рука юноши легла на рукоять вакидзаси, а на нос он натянул маску. И тут шиноби уже подумал о том, что было бы разумным вернуться в дом за копьём. Подпускать к себе крайне заразное существо на расстояние руки дело не очень-то умное. А из чёрной пелены тумана снова донеслись звуки. То был новый, тяжёлый, не то стон, не то вздох. И на этот раз молодому человеку показалось, что в этих звуках он уловил какие-то едва распознаваемые оттенки уже знакомых ему тембров.

Свиньин поэтому и не повернул к дому за оружием, а продолжал стоять в утренней мгле. Он замер, не издавая ни звука. Но руку с оружия не убирал. И вскоре услышал новый стон, а за ним последовала и целая словесная тирада. То есть, существо, сотрясавшее утро трагичным воем, не было безмозглым чудовищем. Слова были едва различимы, человек из тумана скорее бормотал, чем говорил, но кое-что юноше разобрать всё-таки удалось…

— Гойская свинья… Бу-бу-бу… Спит… Бу-бу… Промок до нитки… Эхе-хе-хе-хе… Уа-ууу-ооо… Как это мне всё… бу-бу-бу…

Шиноби начал догадываться насчёт того, кто там стонет и страдает в предрассветной тиши, на доороге. Но всё ещё не делал ни одного движения, чтобы не выдать себя. И вскоре после нескольких, слегка скрипящихзвуков шагов по мокрому песку, он услышал новые слова, после длинного вздоха:

— О-о-ох-хо-хо-хо… Чтобы они все сдохли… Ну что за жизнь такая!? Ну, как так можно… Охо-хох… Она меня точно, бросит…

Да, теперь шиноби окончательно уверился в том, что ему известен «источник» этих вздохов, стонов и фраз. Но желания встретиться с этим «источником» у него отнюдь не возникло. И юноша, как и положено шиноби, не спеша и беззвучно, стал шаг за шагом обходить Кубинского, а это был именно он — торговец половиками и основатель школы актёрского мастерства, сторонкой. И уже через три-четыре следующих вздоха, обогнул торговца по большой дуге, и поспешил к главному дому поместья, где в окнах уже зажигались огни, которые было видно даже через туман.

⠀⠀