Он почему-то подумал, что торговец ритуальными сожжениями Борух и его пленник могут и не поспеть до темноты найти человеческое жилище, так как тарантас их ехал намного медленнее, чем шёл шиноби. Хотя что ему было за дело — думать об этих двоих. И примерно через час ходьбы он поднялся на возвышенность и понял, что добрался до границы, до места, где кончались владения мамаши Гурвиц и начинались владения мамаши Эндельман. Впрочем, угадать, что это стык двух больших владений, смог бы любой, так как в низине, как раз между двумя бескрайними полями поросших камышом и кизилом хлябей, возвышались ворота. Покосившиеся ворота из чёрных, кривых брёвен. Рядом с которыми прямо из грязи вырастал страж.

Страж.

То было существо высотою не менее трёх метров; ни к животным, ни к людям его отнести было никак не возможно, несмотря на некоторые его антропологические черты и некое подобие шляпы на некоем подобии головы. Телом он напоминал плотную, но притом гибкую связку каких-то прутьев, и ещё он имел длинные, до земли, и весьма подвижные руки-грабли с огромными пальцами-крючьями.

«Не вздумай ему врать, коли врать не умеешь, — сразу вспомнил слова своего старшего товарища Ратибор. — И не показывай ему страха. Он не так проворен, как может показаться, но стоит он всегда в том месте, где его трудно обойти».

Да, именно так и было. И справа, и слева от ворот расстилались болотные просторы, на которых не рос даже кустарник. Верный признак больших глубин. Там грязи по пояс, или по грудь. А это не грязь по колено, которую можно преодолеть, отбиваясь только от кальмаров. Там уже и лангусты могут обитать, с их страшными клешнями, не столь острыми, сколько мощными, что оставляют на теле ужасные рваные раны, которые тут же начинают гноиться. Там и гигантские кальмары могут прятаться. И ещё Бог знает какая живность. И не только живность. В общем, ворота, вместе со стражем, можно, конечно, обойти, но дело это было, несомненно, рискованное.

До сих пор юный шиноби никогда не встречался с подобными стражами. И теперь, увидав его ещё издали, он даже остановился на несколько секунд, как будто собирался с духом. Но потом всё-таки двинулся дальше. У обочины дороги, перед самими воротами, в грязь вбит кривой кол из гниющего дерева, к колу прибита ржавым гвоздём покосившаяся фанерка, на которой всякий грамотный человек смог бы разглядеть сделанную нетвёрдой или неопытной рукой надпись:

«Дальш ид т владен я мамаши Эндельман».

Подойдя ближе, уже у самых ворот, он ещё раз остановился на секунду, чтобы собраться, сконцентрироваться, словно готовился к поединку. Он видел, как качнулась сущность, как вздрогнули и зашевелились её страшные руки, сжались и разжались жуткие крючья пальцев. Страж, судя по всему, тоже готовился ко встрече.

И когда молодой человек прошёл под кривой перекладиной ворот, страж поднял одну из рук, качнулся в его сторону и пророкотал или, вернее, пробулькал из своей необычной утробы:

— Остановись!

И шиноби подчинился.

«Ни глаз, ни ушей. Лишь дыры под шляпой. А звук доносится из центра корпуса. Существо малопонятное».

Ратибор замер в нескольких метрах от существа. Если сначала сущность казалась ему вязанкой прутьев, то теперь она больше походила на тело без кожи, вот только обнажённые мускулы были насыщенного коричневого цвета.

— Назови своё имя, — продолжал страж.

— Ратибор Свиньин.

— Чей ты рот? — пророкотала охранная сущность.

— Я свободный, меня никто не кормит.

— Ты из высококровных?

— Нет, я из гоев.

— Куда ты идёшь, гой Ратибор Свиньин? — интересуется страж.

— Я иду в поместье мамаши Эндельман, — отвечает шиноби.

— Зачем ты идёшь туда, гой?

— Я иду туда по желанию мамаши Гурвиц, да продлится шабат над нею. Я выполняю её волю. У мамаши Гурвиц к мамаше Эндельман есть дело.

Сущность покачнулась. Несколько секунд она молчала, словно обдумывала услышанное. Но молодой человек предполагал, что ничего она не обдумывает, а, скорее, передаёт полученную информацию куда следует. А куда следует — это как раз в поместье мамаши Эндельман. Страж, по идее, может иметь орган, такой, какие отращивают себе телепаты взамен отмирающих глаз.

И наконец страж рокочет ему:

— Проходи, гой.

И Ратибор поспешил пройти. Признаться, место было жутковатое, как и сама сущность, охранявшая проход.

Он прошёл пару десятков шагов и обернулся. Страж так и стоял у ворот. Теперь он не шевелился и напоминал старое, толстое сгнившее дерево. А дорога тем временем пошла вверх, вверх, и казалось ему, что он даже стал различать некоторые нотки дыма во влажном воздухе. То был бы верный признак человеческого жилья. В общем, карта, которую он разглядывал перед выходом в поход, была верна.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Туман и затхлая сырость остались внизу, у ворот со стражем, когда же Ратибор поднялся на холм, он сразу почувствовал ветерок, разметающий туман. Ему даже показалось, что на пару секунд из-за туч выглянуло солнце, но это, конечно, была иллюзия.

А вот человеческое жилье было вполне себе реальным. Большой, огороженный от кого-то двор, строения и верный признак жизни — дым, с характерным привкусом гриба-трутовика. Единственного растения, которое умудрялось гореть при любой влаге и сырости, не требуя предварительной просушки.

На воротах тут тоже была табличка с буквами, и, кажется, шиноби узнал руку. Судя по всему, таблички в этой местности писал один и тот же человек.

«П стоялый двор Самуи а Гольцмана. Всём пут икам с деньгами брухим абаим (добро пожаловать)».

Ратибор Свиньин вошёл на двор заведения и сразу приметил коновязь для козлолосей, двух не очень-то упитанных барсуленей, развалившихся в луже и приветственно помахивающих передними ластами как раз посреди двора, и полдюжины тощих саламандр, копошащихся в грязи в поисках мокриц и водных тараканов. А ещё во дворе нашёлся мальчишка лет семи-восьми, он был перепачкан грязью, так как копался в ней; увидав шиноби, он тут же вскочил и кинулся в дом с криком:

— А-а… Постоялец!

Молодой человек, благоразумно предположив, что это был крик радости, проследовал через двор за мальчишкой и зашёл в дом, предварительно потопав на пороге, чтобы оббить грязь со своих сандалий. В помещении было сыро, почти как на улице, но там, несомненно, было ещё и тепло и сверху не капала вода. И к тому же там имелась слегка чадившая дурным маслом лампа над стойкой, за которой стоял человек. И всё в его виде выдавало в нём человека, в жилах которого течёт наиценнейшая кровь. Ну, хотя бы частично. Был он в несвежей, некогда белой рубахе, поверх которой была небрежно накинута видавшая виды чёрная жилетка. К затылку его, как и должно, была прицеплена кипа. И самое главное, на его распахнутой жилетке, на самом видном месте, болтался серебряный значок, на котором была изображена правильная дробь, выражающая четверть чего-либо.

«Одна четвёртая через делитель».

Этот значок всякому давал понять, насколько его носитель важен для общества. А самому носителю давал право на лучшее украшение, которое доступно мужчине. Значок сей узаконивал право обладателя, по заветам Торат Коханим, носить пейот, то есть прекрасные, завитые, смазанные благоухающим салом барсуленя пейсы — признак благородия. Который сразу отличает человека от прочей сволочи.

И вот теперь обладатель серебряного значка и прекрасных пейсов с явным разочарованием смотрел на прибывшего молодого человека карими, чуть навыкат глазами. Было очевидно: не такого постояльца он ждал.

И тут из двери, что находилась за стойкой, выглянула девушка лет семнадцати; голова её не была покрыта, сама она была бойкой, а в глазах её горело неугасимое любопытство, что свойственно многим юным женщинам. Увидав Ратибора, девица округлила глаза и, чуть повернувшись назад, крикнула:

— Маман! Тут шиноби припёрся. Уж не знаю, настоящий ли!

— Шиноби? Шиноби! Где шиноби? — доносились из задней комнаты женские голоса, и одна за другой в двери появлялись глаза симпатичных девочек разных возрастов. Девочки глядели на Ратибора, удивлялись, прятались за косяк двери и шептались там:

— Какой молодой шиноби!

— Совсем ещё мальчик.

— И не говори. И в очках ещё.

— Слепой, что ли? Не неси ерунды, как шиноби может быть слепой?

Вот только главный здесь человек всё ещё глядел на юношу с разочарованием. И когда девочки по второму кругу стали выглядывать из двери и снова повторять слово «шиноби», он прикрикнул на них:

— Хватит уже, угомонитесь. Идите перебирать просо или шить что-нибудь, глупые саламандры, — и только после этого он наконец решил заговорить с прибывшим: — Если ты думаешь, гой, что раз ты какой-то там с-синоби, — последнее слово он произнёс с заметной издёвкой или пренебрежением, видимо, имея намерение уязвить путника, — и я разрешу тебе жить в комнате для благородных, то ты, — он помотал пальцем, — жестоко ошибаешься, жестоко.

— Я ни о чём подобном даже не мечтал, — отвечал ему Ратибор со смирением. — Всегда были скромны мои запросы.

— О, начал, начал, — скривился человек за стойкой. — начал тут эти свои слова говорить. Имей в виду, на меня эти твои вирши не действуют. Со мною эти фокусы не проходят. Сказал я тебе: будешь спать на стороне, где спят гои, — так тому и быть. Понял? Я тут хозяин, и моё слово тут закон!

— Прекрасно; я попрошу себе воды для стирки, и простыню, и лампу. Мне большего не нужно.

— Оплата вперёд! — предупреждает хозяин трактира.

— Согласен. Это справедливо, — отвечает ему Ратибор.

И тут в глазах благородного мелькает зловещий огонёк: ах, значит, ты согласен? И он бросает юноше с нехорошей ухмылкой:

— Двадцать агор!

А вот с этим Свиньин был не согласен. Цена была завышена как минимум вдвое. Шиноби несколько секунд думает, но понимает, что лучше ему с этим господином, с Самуилом Гольцманом не спорить — жилья-то иного вокруг всё равно нет, а ночь уже близка, — и соглашается:

— То воля ваша, и Бог вам пусть судьёю будет.

— Хе-хе-хе… — злорадно смеётся мужчина с серебряным значком на груди. — Не волнуйся, гой, не волнуйся, с Богом я как-нибудь договорюсь.

Ратибор достаёт из кармана маленький узелочек с серебром и отсчитывает монеты, кладёт их на стойку.

— Вот.

— И ещё возьму за завтрак, — радуется мужчина, сгребая деньги.

— Я благодарен вам, но мне присуще завтракать своим, — отвечает ему шиноби, думая, что и так потратил слишком много.

— А может, и водки тебе к завтраку не подавать? — не верит ему трактирщик.

— Я водку вообще не пью. То плохо для здоровья и осанки.

А трактирщик прячет деньги в кошелёк и потом, не отрывая глаз от юноши, кричит через плечо:

— Монька! — затем ждёт. И, не дождавшись ответа, снова кричит, уже раздражённо: — Монька, зараза, ты где есть?!

Тут через боковую дверь влетает в помещение рыжая расхристанная баба с неубранными волосами, босая и с грязной тряпкой в руках.

— Чего вы? Чего орете-то? — сразу начинает она. — Сами велели мыть гойские комнаты, а сами же потом и орут.

— Поговори мне ещё! — прерывает её хозяин. — Проводи… — он кивает на молодого человека, — этого. Посели в последнюю комнату. Принеси ему таз воды, простыню и лампу. Пусть живёт до утра. — и тут он вспомнил: — И завтрак ему не давай, у него свой, он говорит, есть. Вот пусть его и жуёт.

— Ладно, барин, — отвечает баба и уже обращается к юноше: — Ну, пошли, что ли, господин.

И идёт в ту дверь, из которой появилась. Сама же поворачивается к шиноби, осматривает его внимательно.

— Видная у вас палка.

— Да то берёза, чего уж тут сказать ещё, ну разве что: она прекрасна. И редка.

Баба на ходу берёт с какой-то тумбы лампу, заглядывает в неё насчёт наличия масла и даёт лампу Ратибору: держи. Доводит его до последней в коридоре комнаты, дверь которой не закрывается по причине вопиющей кривизны дверного полотна.

— Тута жить будете, — говорит она, а сама пытается закрыть дверь, но та и не думает вставать на положенное ей место, сколько бы женщина её ни толкала. — У, зараза, отсырело всё, все двери кривые, как руки хозяина. — ругается Монька, машет рукой и поясняет: — Да тут у него всё такое. Если бы дурень Самуил столько работал, сколько молится, то бы всё тут сияло, — она бросает безнадёжное дело с дверью. — Ладно, располагайтесь, барин, не бойтесь, у нас тут не воруют — некому тут воровать. Постояльцев один в неделю — и то хорошо.

Она впускает юношу в комнату, потом ещё пару раз хлопает дверью, пытаясь её всё-таки закрыть, но в итоге лишь разочарованно плюёт и уходит, бубня себе что-то под нос про бесконечные молитвы трактирщика.

А Ратибор Свиньин остаётся в комнатке один. Тут темно, грязное окошко едва пропускает свет. Он сбрасывает торбу, копьё приставляет к стене, ставит лампу на стул и, нашарив в кармане огниво, зажигает её. Ну вот. Так-то получше будет.

⠀⠀