— Да нет, — сразу начинает объясняться Левитан. — Я же всё больше доносы писать, слушаю по кабакам и лавкам, кто там о чём дураки болтают, а потом докладываю куда следует, чтобы начальство могло понимать ситуацию в низах, а в слежку… нет… в слежку я не очень, — он торопится всё объяснить собеседнику. — Я… я сидел у Розалии, это заведение такое — дыра вонючая. Денег на выпивку ни агоры, ну я и маялся дурью… А тут заходят кое-какие люди, заказывают водку с отварной с укропом змеёй и говорят про какого-то шиноби, что порубал топором каких-то торгашей на выезде из города. Причём сделал это демонстративно и с показательной жестокостью. И все в кабаке начинают эту жесткость обсуждать… Говорили, что воры и душегубы так не убивают, так убивают несчастных обычно, чтобы запугать или отчитаться о проделанной работе. И тут у меня в голове сразу всплыли вы! — он сдвигает шляпу на затылок и хлопает себя по лбу ладонью: — Я так сразу и подумал: да это работал тот скромный паренёк в очках и монгольской шляпе.

«В какой ещё монгольской шляпе?!», — про себя возмутился юноша. А Левитан продолжал:

— Понимаете: я сразу смекнул, что это про вас, сразу… И спросил у этих простофиль: поймали вас или нет? А они кричат: поймали голубчика, уже к Фурдону потащили. Ну, я сразу и пошёл сюда. У полицейского знакомого спросил, а он мне: так, мол, и так, сидит у нас один такой, но долго не просидит, он, говорит, какая-то важная птица, его сегодня выпустят. Вот я и стал вас ждать.

Не то чтобы Свиньин верил доносчику на все сто… но рассказ того был похож на правду, и шиноби выпустил его локоть и потом заявил:

— Нелепость этих слухов поражает. Всё глупые фантазии толпы. Я никаких купцов не убивал, — шиноби, чтобы не мокнуть под усилившимся дождём, двинулся дальше.

— Конечно, конечно, — сразу согласился с ним Левитан, — я и не настаиваю, тем более, если судья вас отпустил, чего мне-то вам не доверять, — и тут он снова заглядывает под шляпу юноши и подмигивает: ну, мол, я всё понимаю, официально никаких купцов вы не рубили топором, но мы-то знаем; и заговорщицки продолжает: — Но это никак не помешает нашему делу, а даже наоборот. Очень даже наоборот…

— Наоборот? — удивился Свиньин. — В каком же смысле?

— Такая репутация, — поясняет ему доносчик — дорогого стоит. Шутка ли?! Порубать несколько человек в куски…

— Я топорами не рубил купцов, всё это домыслы толпы безумной, — недовольно напоминает ему молодой человек.

— Толпы, конечно же, — тут же соглашается Левитан и шепчет: — Я всё прекрасно понимаю, это всё выдумки, тупая толпа, она, конечно, а я умолкаю, — он прикладывает указательный палец к губам, а потом разводит руками: дескать, я — молчок, и всё замётано. И продолжает: — Тем не менее, эти слухи могут нам в нашем деле помочь.

— Мне кажется, вы слишком торопливы, — указывает ему юноша. — Нет у меня пока дел с вами никаких.

— Да-да, я понимаю, понимаю, — кивает доносчик. — Пока никаких… — он желает продолжать разговор, но Ратибор его обрывает на полуслове, так как они находятся напротив здания городского менталографа:

— Мне сообщение отправить нужно, а вы постойте здесь, со мною не идите.

— Ну хорошо, — изрядно промокший Левитан нехотя соглашается остаться на тёмной улице вместо того, чтобы зайти внутрь освещённого здания и стряхнуть там с себя хоть немного воды.

А там, на менталографе, как и везде на всех менталографах, сидели две интеллигентные, к вечеру уже изрядно принявшие отварного гриба женщины; правда, они отличались от тех, что были в поместье, некоторой философской терпимостью к посетителям, ну, насколько интеллигентные женщины вообще могут проявлять к мужескому полу какую-либо терпимость. А ещё тут, в городском заведении, за весьма подробный отчёт о последних событиях с шиноби взяли заметно меньше денег. Нет, он не испытывал иллюзий насчёт тайны передачи информации; конечно, всё буквально, до буквы, будет передано управдому Бляхеру. Но это как раз было необходимо. Пусть знают, что он думает, что местные власти его миссию пытаются… затянуть.

Когда юноша заканчивал диктовать текст и расплачивался, он думал: а не ушёл ли Левитан? Но это был вопрос праздный. Хоть и не был юноша в его-то нежные годы большим знатоком внутреннего мира человека, но он почему-то был уверен, что Левитан никуда не делся и ждёт его под дождём. И он, конечно же, был прав. Доносчик ждал его под дождём.

Впрочем, ни о чём это не говорило и ничего не доказывало. Левитан мог говорить правду про тетради, а мог и просто врать, пытаясь вести какую-то свою, а может, и чужую игру. И когда шиноби покинул хоть и душное, но относительно сухое помещение менталографа, новый знакомый молодого человека предложил, не очень-то настойчиво или даже скорее робко:

— Может, остановимся… Поговорим… Есть тут одно место недалеко, там недорого…

— Недорого? — переспросил Свиньин. — И можно будет голод отогнать?

— Ну да… Там жарят змею, — заверил его Левитан. — Не всегда, конечно, свежую, но зато там камышовый самогон наливают по очень сходной цене.

— Мне самогон не интересен, — с сомнением говорит юноша.

— Я бы вас домой пригласил, но у меня… мама… — сообщает молодому человеку Левитан. — Она у меня, знаете… такая… не очень любит гостей. Она очень… скажем так… — он морщится, словно извиняясь, — насторожённая. А тут, в закутке у одного гоя, мы сможем поесть, выпить и поговорить.

И тогда шиноби интересуется как бы между прочим:

— А денежки у вас имеются, мой друг?

— Вот врать не стану, — как на духу выдаёт ему знакомец, прижимая руку к сердцу, — сейчас у меня с деньгами отношения в статусе: все непросто. Отношения без гармонии.

— Позвольте уточнить: а это как?

— Ну, это значит, что я их очень хочу, очень люблю, но они меня пока немного… избегают, — и тут он протягивает руку в темноту и там производит кистью какие-то циклические мановения. И потом добавлят: — Но я уже нащупал их мягкие ткани. Взял деньги, так сказать, за одно место.

— А, вы про экономическую пальпацию, — догадывается шиноби. — Читал я про неё. Точнейший метод всех больших экономистов. Карты таро, пальпация и гороскопы — вернейший путь к экономическим успехам.

— Вот и я про то, — сразу соглашается Левитан, — главное с деньгами — это их нащупать, — он поглядел в небо, подставив лицо под капли, и снова стал шарить в темноте где-то на уровне чуть ниже пояса взрослого человека, — главное — их найти, а я чувствую… точно… чувствую, что я их нащупал. И нас с вами ждёт такой стартап впереди, — доносчик буквально млеет от предвкушения будущего, несмотря на продолжающийся дождь, — такой стартап! — и тут же он спускается из светлых мечтаний прямо в уличную грязь: — Но сейчас у меня нет денег… Может, купите мне водочки?

Шиноби не торопится, к чему ему было торопиться теперь-то, когда всё время уже вышло, а вот поужинать ему было пора, и поэтому он спросил у знакомца:

— И где тот закуток у гоя, где можно нам покушать перед сном?

— А… Так это забегаловка у Палыча, — обрадовался Левитан, — она тут совсем рядом, пять минут хода, — он указал в темноту улицы. — Нам туда. Вон, видите над домом фонарь горит, вот от него направо.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Столики почти все заняты, хотя сидячих мест тут не было. Народец здесь собрался разный: и гои, и кровные из самых низов, которым не претит зайти в некошерную забегаловку, где подают некошерную еду. Сизый плотный дым висел в заведении; тут, кажется, курили все, включая старушку на раздаче еды. А кроме дыма, висел ещё в воздухе запах змеи, жаренной в старом масле, и запах жира, горящего в нескольких лампах под низким потолком. После дождя на улице тут было душновато, и юноше, вставшему за высокий столик у низкого окошка, пришлось развязать пояс и распахнуть промокший армяк. Он заказал порцию жареной змеи, кусок хлеба и стакан чая. Левитану, по его просьбе, Свиньин заказал двухсотграммовый «стаканчик водочки». «А то сыро что-то…», «возьмём сразу полный, чтобы потом не бегать».

Теперь, расставив всё это на столе, они собирались насладиться вечером, а Левитан ещё и составлением планов.

— Вы чувствуете? — начал он, крепко беря стакан в руку.

— И что я должен чувствовать теперь? — спросил молодой человек, приглядываясь к кускам змеи в своей деревянной плошке.

— Запах, чувствуете запах? — чуть возбуждённо говорит знакомец.

— По-вашему, змея тут не свежа? — молодой человек насторожился, взял плошку с едой и начал приглядываться к кускам мяса.

— Да нет… — морщится Левитан. — При чём здесь это? Я про запахи предчувствия, про запах стартапа и больших денег, — он аж зажмуривается и потом добавляет: — Очень больших денег.

После он делает глоток из стакана… Всего один глоток сразу опустошает половину ёмкости.

— Здоровы вы весьма употреблять! — замечает ему юноша чуть настороженно. — И с вашим мастерством моим бюджетам не тягаться.

— Да не волнуйтесь вы, — успокаивает молодого человека знакомец. — Это я для разгона, дальше пойду уже потише.

«А мужичок не первой свежести уже, — замечает тут Ратибор, как следует разглядев под шляпой лицо собеседника. — Живёт доносами, с мамашей делит дом, хотя ему уже давно за сорок».

И юноша — вспоминания наставления своих сенсеев об изучении тех, с кем придётся иметь дело, — чтобы расширить представление о собеседнике, спрашивает у Левитана:

— А проживаете, как понял я, вы с мамой. А что насчёт жены… иль женщины ещё какой знакомой?

Тут собеседник морщится с какой-то неопределённостью:

— Ну, женат-то я, в общем-то, был… Давно. Двадцать лет назад. Любовь там, и всё такое, было, было… Но, знаете, как приданое жены закончилось… у нас появились трещины в отношениях, — он снова морщится, как от чего-то неприятного, и машет рукой. — С мамусей у них всё время были какие-то недопонимания, всякие ненужные мелкие склоки… Вся эта женская безобидная, казалось бы, неприязнь не всегда заканчивалась обычной площадной бранью… Один раз жена ударила мамочку мясорубкой по голове… Не подумайте, не со зла… Просто от ярости… С нею в критические дни такое случалось… Ну, ударила, значит, но череп, заметьте, не проломила… У моей мамочки, знаете ли, череп крепок, как у старого, поднаторевшего в боях за речные территории гиппопотама… Она у меня один раз переборщила к вечеру с поганками, закинула под язык для крепкого сна две порции и, естественно, сорвалась с лестницы; так она головой две стойки в перилах сломала. И ничего, встала и пошла спать. Так удар мясорубкой она перенесла спокойно — ничего серьёзного… Но, знаете ли, мне кажется, она тогда немного… затаилась… Так как через недельку… да, через недельку, мамуся попыталась обварить спящую жену кипятком, правда, перепутала в темноте и плеснула не туда… Вот такая история. Жена потом стала дверь в спальню палкой подпирать… Сами понимаете… Всё-таки две женщины в доме… Обе ещё и злопамятные… И как-то сама собой стала испаряться романтика из отношений… Жена начала меня убеждать, что мама в доме лишняя… Но я всё не соглашался. Я всё-таки люблю мамусю… А ждать, пока мама скончается самостоятельно, жена наотрез отказывалась. Кричала: у меня вся молодость пройдёт, пока эта жаба сдохнет… А мне это, знаете, тоже неприятно было слушать… Кому приятно такое про мамулю слушать, что она старая жаба, тем более что мама тоже была неправа, всё время бубнила мне: гони эту лахудру… гони, гони, гони… она нас только объедает. Я от всего этого так уставал, так уставал… И в итоге моя любимая жена сбежала с карточными шулерами, кажется, в Чемодановку. Она всегда мечтала жить в мегаполисе, — он вздыхает и заканчивает печально: — В городе, где много огней, где много людей, где много денег и ресторанов.

— С тех пор вы с женщинами знаться не хотите? — уточнил шиноби, приступая к ужину.

— Да нет, почему же? Хочу знаться, хочу. Я даже иногда по вечерам провожаю женщин, — и он в очередной раз машет рукой, на этот раз с явным разочарованием. — Но как только эти глупые саламандры меня замечают, начинают кричать, звать людей, полицию… — Левитан пожимает плечами. — Я не понимаю… Зачем все эти крики, весь этот шум, эти озлобленные люди с фонарями и кольями, бегающие по улицам… От них вся магия вечера сразу пропадает… Вся эротика испаряется… Мне приходится убегать, прятаться… Это всё так глупо выглядит со стороны, не правда ли?

Он снова делает глоток и ставит на грязный стол уже пустой стакан.

Шиноби ест змею и не отвечает собеседнику; у юноши в голове уже почти сложился психологический портрет человека, предлагающего ему интересное дело.

«Вчера он дерзок был, в себе уверен, груб, сегодня слаб и часто вспоминает маму. Осталось только выяснить, какая из двух его личин ему принадлежит, какую надевает он для дела… — и тут его посещает догадка: — Иль, может быть, ещё и третья есть? С ним надобно поаккуратней быть и дальше задавать вопросы».

— Так что за странные тетради видали вы у друга своего?

И тут с Левитана всю хандру, лирику, печаль как рукой сняло, он сразу оживился, схватил пустой стакан и, начав его тискать в кулаке, огляделся для начала и заговорил негромко:

— На тех тетрадях была надпись «Технологическая карта приготовления эликсира». Три толстые тетради, — он показывает пальцами, насколько толсты были тетради. — Вот такие, все исписаны от руки. От первой страницы до последней.

— Ну, а какого эликсира, вы в тех тетрадях не смогли прочесть? — уточняет Свиньин.

— Нет, а разве вам не ясно? — продолжает шептать ему собеседник. — Вы ещё хоть об одном эликсире, кроме как об Эликсире Бытия, слыхали? — он задаёт вопрос и кивает, сам на него же и отвечая. — Нет! Вот то-то и оно. Это тот самый эликсир, тот самый, который пьют чистокровные. Мы водкой дешёвой давимся, пока печёнку не прихватит, а они эликсиром балуются. А я, между прочим, тоже достоин, я из колена Левия, между прочим, я тоже, знаете ли, мне моя мамуся рассказывала…

— Да, подождите вы с мамусею своею, с коленями левитов тоже обождите, — перебивает его юноша. — Вы лучше про тетради расскажите, что было в них ещё, ну — вспоминайте.

— Да я всё помню! — почти восклицает Левитан, радуя юношу. Он снова оглядывается и продолжает вполголоса: — Там сплошные цифры, чуть-чуть слов и снова цифры, цифры, цифры… Потом опять слова… Ну, там… «получившуюся массу уложить в центрифугу и проворачивать при какой-то там частоте до выделения первых кислот». А потом снова цифры и снова слова. «Процесс коагулирования проводить при температуре в сорок градусов по Цельсию в аэробной среде»… «Процессы ферментированные, особенности и наряд ферментов». И снова цифры… И так все три тетради. Половина каждой страницы — это цифры и графики.

— Вы поняли, в чём записей тех суть? — интересуется шиноби, поедая жареную змею и запивая её дурным чаем.

— Да какой там, — доносчик корчит гримасу пренебрежения. — Там азазель голову сломит. Графики, таблицы, ещё какая-то лабуда, какой я и не видел никогда в жизни.

— А в случае таком зачем ваш друг показывал вам тайные тетради? — интересуется Ратибор.

Тут Левитан пожимает плечами:

— Ну, поважничать хотел. Хотел показать, что у него есть что-то эдакое, — доносчик показательно разводит руки, — большое, и какое я поэтому перед ним полное чмо. Хотел посмеяться надо мной, пообзывать меня жадной обезьяной, тупым нищебродом или мамкиным шлимазлом. За ним такая подлость водилась.

— В теории такой смысл, допускаю, есть, — шиноби отодвигает пустую плошку. — Допустим, он хотел унизить вас конкретно. Но, может быть, ещё имеются причины?

— Ну… пьяный он был, — соглашается Левитан. — А ещё он спрашивал, могу ли я разобраться в этих записях.

— А почему же он считал, что вы способны разобраться?

— Ну, он думал, что я закончил Красносельский университет, — говорит Левитан. — Думал, что я во всей той белиберде с цифрами разберусь и всё ему объясню.

— А вы и вправду там учились?

— Да учился, учился, — вздыхает Левитан. — До первой сессии… — тут он берёт свой стакан и так по-дружески, проникновенно — сразу видно, что тон и маска на лице опытным доносчиком давно отрепетированы, — говорит юноше: — Друг, а может быть, чисто из благородства, ещё стаканчик закажем?

⠀⠀