— Да мне и самому некогда, — заверил шиноби пришедший, а сам косится на дверь. А потом проходит к стулу…

И тут Ратибор мог уже поспорить, что под потолком что-то снова шевельнулось, ну или, по крайней мере, изменилось.

Игнат садиться на стул и сразу переходит к делу:

— Лиля — тварь вонючая!

И так как шиноби никак не реагирует на это заявление, он продолжает говорить и в такт начинает притопывать ногой, словно аккомпанируя себе, словно себя разогревая, притом говорит он короткими урывками, быстрыми фразами:

— Она подтасовала выборы… — и смотрит на шиноби, ожидая его реакции. — А наша славная мамочка утвердила её, не разобравшись в деле, хотя мы ей сообщали, что произошёл подлог и демократия в опасности. Ю андестенд?

Шиноби снова молчит, он стал так, чтобы видеть и Игната, и то, что происходит под потолком, и сразу не отвечает Игнату, так как… просто не знает, что ему ответить. Юноша, честно говоря, вообще подумывает о том, что это всё какая-то провокация. И так как он продолжает молчать, Игнат продолжает говорить; он-она распалялась и говорила всё громче и громче:

— Эта педовка распоясалась… Оборзела… Повсюду ставит своих юнитс, своих подлых наймитов… Всё лучшие места и работы раздаёт тем, кто голосовал за неё, это полный кринж… Итс нот демокраси. Тирания тотал. На кухню нашим людям не попасть, в покои господ кровных тоже, ауа пипл незаконно гонят в болото на заготовку трутовика, на сбор каштана … Их буквально не выпускают из грязи. Итс э дёти джоб. Хеви дьюти джоб. Мы чистим стойла козлолосей и лежбища барсуленей, мы моем ночные вёдра. Итс э тотал шит. Итс э тотал абьюз. Это кринж… Народ Кобринского страдает под тиранией этой раздолбанной педовки… Хартс оф пэтриотс обливаются кровью при виде этого беззакония энд коррапшн. Буквально: Пепел Клааса стучит в моё сердце! — неистовый Игнат, проникаясь своими собственными речами, стала стучать себя в грудь кулачком.

Последняя фраза удивила Свиньина, но даже после неё он не произнёс ни слова, хотя возникшая пауза и позволяла ему это сделать. А пришедшая Игнат, раз уже начала и высказала значительную часть своих сокровенных мыслей, решила не останавливаться, решила, так сказать, переть до конца:

— И потому, что ауа комьюнити рил стонет под игом этой педовки, революционный комитет…

«О Господи, зачем мне это всё? К подобным виражам судьбы меня никто не подготовил. Что ей сказать? И как остановить потоки мыслей этого Игната?».

Видимо, его молчание и слегка выпученные от удивления глаза Игнат истолковал не совсем правильно, так как продолжал свою речь, увеличивая накал:

— … революционный комитет направил меня к вам, хоть вы тоже ещё та, — она указала пальцем на молодого человека, — белая цисгендерная тварь… Тем не менее… мы подумали, что ничто человеческое вам не чуждо, и вы сострадаете страданиям эльфов нашего комьюнити, — девушку Игната раззадоривало каждое последующее слово, она явно была хорошим оратором. Признаться, шиноби стал опасаться, как бы он в пылу своей речи не вскочил на стул с ногами и не начал уже кричать во весь голос. — Мы не будем терпеть этот бесконечный абьюз… Слава демократии… Мы отказывается быть симпли виктимс… Мы будем файт, — после каждого последующего «файта» девушка разрубала воздух своим кулачком, — файт, файт энд файт за ауа фридом. Демократии слава… — теперь Игнат уже не била себя кулачком в грудь, а вздымала его к потолку. — Смерть тиранам, Лиля маст дай! — в этом месте феминистка Игнат даже подпрыгнула от ярости и повторила так, как будто перед ней была сама Лиля, а не молодой шиноби, её глаза, устремлённые к потолку, пылали огнём: — Лиля, ю маст дай, френдс! Слава демократии… Слава… Слава…

Ратибор Свиньин, в общем-то, был необыкновенно смышлён для своих лет; юноша уже всё понял и теперь, разглядывая щекастую, но небольшую голову этой пламенной заговорщицы, он так был озадачен, что даже перешёл на прозу в своих мыслях:

«О, а девчушку-то конкретно припекает. Оратор она, безусловно, яркий. Вон как дёргается вся… И сразу видно, что очень переживает за демократию. Её аж разжигает. Даже слюна летит. Ей бы успокоительного полведёрка. Как, с таким-то задором, она ещё жива?! Интересно, Лиля про неё знает?».

Но вслух шиноби, естественно, ничего подобного говорить не решился, и сейчас думал лишь о ненасильственном способе очистить помещение от представительницы очень небезопасной подпольной организации. Но пока юноша ничего придумать не мог, и продолжал молчать, боясь сказать что-либо такое, что потом будет неправильно истолковано. Но это его молчание лесбиянка и революционерка Игнат восприняла так, как ей было удобно; она быстро снизила накал своих речей и вдруг заговорила без какого-либо надрыва:

— Господин убийца, мы всё понимаем, и мы прекрасно ощущаем вашу молчаливую поддержку нашей борьбы. И видим ваше безмолвное согласие нам помочь.

«Вот азазель! Вот незадача! — про себя расстраивается молодой человек. — Мое молчание даёт дурные всходы. Ей нужно было сразу возразить хоть что-нибудь!».

— Мы уверены, — продолжает революционерка, — своей чистой душой наёмного убийцы вы за справедливость и демократию, но мы прекрасно понимаем, что законы рыночного регулирования и стимулирования частной инициативы никто не отменял… Ви андестенд олл. И у нас есть что вам предложить. Ин зе фёст, это шесть шекелей денег, ин зе секонд, новые, ну почти, новые ботиночки тридцать седьмого размера, энд олсо отличный, складной амбрелла. Помимо того, две наши активистки, несмотря на то что они убеждённые лесбиянки, решили… и выразили желание оказывать вам эротические услуги во всей широте, так сказать, во всём ассортименте, вплоть до вашего полного отъезда… Я имею в виду, отъезда из Кобринского, оф коз, — и Игнат добавила многозначительно: — И вы не думайте всякого. Они готовы сотрудничать только, повторяю, только из любви к свободе, то есть безвозмездно. Слава демократии…

Признаться, тут у Свиньина, несмотря на его природную сообразительность, всё в голове немножко перемешалось: ботиночки тридцать седьмого размера, широкий ассортимент эротических услуг от убеждённых лесбиянок и зонт-амбрелла от угнетённых эльфов, что влачат свою нелёгкую жизнь за собиранием болотного каштана. Всё это, приправленное эмоциями спичей и пламенными «файтами», несомненно сбивало его с толку. Из всего этого он вынес чёткое понимание того, что немножко ненавидит президента Лилю. Нет, не то чтобы уж так вот ненавидит, но теперь… немножко недолюбливает. Это Лилю, которая, впрочем, ничего плохого ему не сделала и поначалу — ну, пока ей удавалось скрывать свою страшную авторитарную личину, — ему даже нравилась. Вот что значит пламенный оратор. И пока мысль о том, что его новое чувство к Лиле напрямую связано с умением Игната с жаром говорить и выкрикивать лозунги, только выкристаллизовывалась в его голове, мысль о том, что Лилю нужно ликвидировать, уже приобретала весьма выраженные границы. Кажется, благодаря этим сложным мыслительным процессам он и продолжал молчать. Молчать и смотреть на пламенную революционерку, которая, опять не дождавшись его ответа, пришла к нужному для себя выводу:

— Ай си вы риэл демократ. Это сразу бросается ин айс, как и ваша брутал немногословность. Я такими немногословными и представлял себе наёмных убийц. Итс кул… Можете ничего не говорить, я всё поняла, что вы меня поняли, — тут Игнат подошла к нему и протянула ему свою маленькую ладошку. И когда Ратибор молча протянул ей руку, революционерка схватила её, с силой сжала и зашептала с жаром: — Она должна умирать долго и испытывать боль. Она должна прочувствовать свои преступления, прежде чем сдохнет. Ю андестенд?

И на сей раз юноша не сразу нашёл, что ей ответить, а пока он собирался с мыслями, в дверь постучали каким-то условным, революционным стуком: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Игнат напряглась и повернула к двери голову в ожидании, а с улицы донёсся голос привратника Кисы:

— Игнат, надо уходить. Нау! Сюда идут!

— Сенкью вери мач, что согласились нам ту хелп, — революционерка снова встряхнула его руку. — А вы круты, как о вас и говорили… Ваше мужское умение молчать просто завораживает. Ю риэл брутал мен… Энджой зе сайленс, да? — тут Игнат наконец выпустила его ладонь. — Мы с вами свяжемся, господин убийца. Слава демократии…

После её ухода в комнате стало как-то пусто; впрочем, он почувствовал ещё и некоторую опустошённость и в своей душе. Опустошённость и тревогу.

«Во что это ввязался я, к тому не приложив усилий? К чему мне пламя политической борьбы? На чьей теперь я стороне? И надо ли мне это? А Лиля теперь, быть может, мне и не мила, но это ровно ничего не значит. Я здесь не в поисках работы, я здесь по делу кровного семейства, и с делом этим я отсюда съеду. Игнату ничего не обещал я, и местным пытмаркам я ничего не должен. Пусть деньги и зонты, ботинки детские и ласки томных лесбиянок послужат революции иначе. Мне не нужны они, мне нужно сделать дело. И только-то».

Да, он, конечно, переживал за тех несчитанных эльфов, которых злая Лиля гоняет каждый день на болота добывать трутовик с деревьев, но он понимал, что кто-то должен это делать, иначе откуда же взяться грибу, которым топят печи, на котором готовят пищу. А тут как раз послышались шаги, в дверь бухнули, и в комнату ввалилась со своей синей головой Муми. У неё за плечами была большая и, видно, нелёгкая корзина, она запыхалась, её ноздри с пирсингом разувались. И она, закрыв за собой дверь сообщила с радостью:

— Когда я спросила у Лили, можно ли взять немного трута для господина убийцы, Лиля сказала мне: бери сколько нужно. Наш гость должен спать в сухости, — она сбросила корзину возле печки. — У нас полная корзина топлива, — она понизила голос и сообщила почти шёпотом: — Не всем кровным господам дают столько трута. Некоторые приходят, просят, просят, но им всё равно выдают по расписанию. А вам вон — сколько нужно! Лиля кул… Мне кажется, он вас очень респект.

Конечно, это было приятно слышать, но Свиньин ещё не отошёл после визита революционерки-лесбиянки и находился в некоторой прострации, и поэтому ничего не говорил Муми, а лишь следил за передвижениями её синей головы по комнате. Но девушке и не нужны были его слова, она болтала за двоих. Она присела у печки, разводила в ней огонь и сообщала ему:

— Мы сейчас так вери хот растопим печь, что все мокрицы разбегутся из-под вашего матраса, господин убийца. И простыня у вас будет сухая, и наволочка. А все инсектс, все эти уховёртки и мухоловки переселятся с потолка в туалет. И ночью нас никто кусать не будет. Ноу байт. Всё постельное бельё у нас будет драй. А пока печь накаляется, я сбегаю он зе кичен, кровные господа уже взяли кружечки и чашечки и потянулись туда за ужином. Лиля сказала, что она уже распорядилась насчёт вас. Вам будет выделена порция. Ох, как там всё вкусно, там можно есть еду и без синего гриба, и она не кажется безвкусной, нот тести, — и она повторила: — Наша президентка Лиля ценит вас, господин убийца.

Юный шиноби прекрасно знал, что значит есть безвкусную кашу из болотного каштана, которую иной раз даже не подвергают термической обработке, чтобы сэкономить на огне. Он сам вырос на толчёном болотном корне, которым кормят козлолосей. Вот только ученикам не положен был синий гриб, о котором говорила Муми. Этот лёгкий наркотик, конечно, придавал вкус любой пище, но между тем ещё и дурманил рассудок. В общем, сенсеи читали, что наркотики — это яд, к тому же он стоит денег. И посему ученики ели просто толчёный, безвкусный крахмальный корень, именуемый «каштан» и растущий в болотах повсюду, и радовались уже тому, если перед употреблением его удавалось хотя бы отварить.

Свиньин задумчиво смотрел на робкие, набирающие силу огоньки в печи из-за плеча ассистентки. А она тем временем справилась с печью. Три или четыре крупных трутовика потихоньку разгорались синим огнём, выдавая чёрный, маслянистый, чуть пахнущий болотом дым. Сама же ассистентка быстро сходила за водой и замочила в тазу его онучи, после чего сказала:

— Господин убийца, я пошла на кухню.

— Прошу вас, подождите, Муми, — остановил он её.

— Да, господин убийца. Ай эм лисенинг ту ю! — она остановилась как вкопанная, готовая выполнять любые его пожелания.

— Я попросил бы вас официоз оставить, — начал молодой человек. — В нём нет нужды, я вам не господин.

— О, ноу! — воскликнула ассистентка едва ли не в панике. — Нам запрещено обращаться к кровным господам иначе как «господин» или «госпожа». Если забудешься, то какая-нибудь госпожа за такую забывчивость знаете как по мордасам может отхлестать. О, мало не покажется… Она вам устроит Славу демократии… Да ещё и менеджеру нажалуется, и тебя лишат синего гриба и латте на целую неделю. Да! Итс нот май фентези, итс э риэл кейс.

— К народу истинному я касательств кровных не имею, я гой, такой же, как и вы, по крови вас ничем не лучше, и посему отныне вас попрошу, зовите меня просто Ратибором.

— Ратибором? — Муми снова вылупила глаза в изумлении. И добавила, сделав ударение на последний слог: — Рати-бор! Итс э кул нейм. Вери найс нейм. Оно похоже на звук, с которым топор-колун дробит трутовик на щепки. Или проламывает череп, — и она снова произнесла его имя весьма зловеще: — Рати-бор!

«А в этой синей голове причуд и странностей немало!», — философски заметил Свиньин и закончил разговор:

— Да, так меня зовут, и впредь, со мной наедине общаясь, прошу вас только так ко мне и обращаться.

— Как скажете, э-э… Ратибор, — отвечала ему девушка, с удовольствием проговаривая звуки его имени ещё раз. — Ра-ти-бор… Итс э вери брутал нейм. Слава демократии…

⠀⠀