Лорду Доринкорту довольно часто представлялся теперь случай угрюмо улыбаться. По мере его сближения с внуком эта улыбка стала блуждать на его губах так часто, что нередко почти освобождалась от следов угрюмости. Нельзя отрицать, что до появления на сцене лорда Фаунтлероя старик сильно тяготился своим одиночеством, своими годами и одолевавшей его подагрой. Пока он был здоров и силён, он переезжал с места на место, тщетно ища развлечений. Когда же здоровье изменило ему, он бросил всё и заперся в Доринкорте со своей подагрой, книгами и газетами. Но нельзя же было читать целый день, и он, понятно, стал томиться одиночеством. Дни и ночи казались ему бесконечными, он становился всё угрюмее и раздражительнее. Но тут, к счастью для него, появился Фаунтлерой. Мальчик сразу понравился деду: тщеславное чувство старого аристократа оказалось вполне удовлетворённым. Ему вдруг пришла фантазия дать мальчику возможность облагодетельствовать Хиггинса. Лорду не было, конечно, никакого дела до Хиггинса, но ему было приятно думать, что об его внуке говорят в народе, и он уже в детском возрасте становится популярным. Поездка с Цедриком в церковь и то внимание, которое вызвало его появление, также доставили ему удовольствие. Это льстило самолюбию надменного и гордого старика. Ему хотелось показать всему свету, что наконец род Доринкортов имеет наследника, достойного занять то высокое положение, которое его ждёт.

В тот день, когда Цедрик в первый раз сел на своего пони, граф был так доволен, что почти позабыл о своей подагре. Старик сидел у открытого окна библиотеки и наблюдал, как Фаунтлерой брал первый урок верховой езды. Он внимательно следил, не выкажет ли мальчик признаков робости. Пони был довольно крупный, а графу часто приходилось видеть, как дети теряют присутствие духа при первых попытках ездить верхом.

Фаунтлерой в восторге сел на лошадь. Ему ещё никогда не приходилось ездить верхом, и он был в чудесном расположении духа. Грум Вилькинс провёл лошадку под уздцы несколько раз взад и вперёд перед окнами библиотеки.

– Он настоящий молодец, – рассказывал потом Вилькинс в конюшне. – Он меня спрашивает: «Скажите, Вилькинс, прямо ли я сижу? Ведь в цирке наездники всегда сидят прямо?» А я ему отвечаю: «Так прямо, словно наездник, милорд». И он засмеялся, очень довольный, и говорит мне: «Вот это хорошо. Пожалуйста, Вилькинс, напоминайте мне, чтобы я всегда сидел прямо».

Однако вскоре мальчику показалось скучно только сидеть прямо и ездить шагом взад и вперёд: Вилькинс не выпускал из рук поводьев. Через несколько минут он обратился к дедушке, следившему за ним из окна.

– Можно ли мне поездить одному? – спросил он. – Мальчик с Пятой улицы ездил обыкновенно рысью и галопом.

– А ты думаешь, что можешь ездить рысью и галопом? – спросил граф.

– Я бы хотел попробовать, – ответил Фаунтлерой.

Граф сделал знак Вилькинсу, который тотчас сел на свою лошадь и взял пони на длинный повод.

– Ну, пустите рысью, – сказал граф.

Следующие минуты были довольно неприятны для маленького всадника. Он нашёл, что ездить рысью не так легко, как ездить шагом, и чем скорее бежал пони, тем труднее казалась ему езда. Цедрик запыхался и покраснел, но тем не менее старался твёрдо усидеть в седле и держаться прямо. Графу из окна всё было видно. Когда наездники подъехали к нему после того, как скрылись на несколько минут за деревьями, Фаунтлерой оказался уже без шапки, причём лицо его разгорелось, как маков цвет, а губы были крепко стиснуты. Всё же он мужественно продолжал ехать рысью.

– Постой, – окликнул его дед. – Где твоя шляпа?

Вилькинс дотронулся до своей.

– Она свалилась, ваше сиятельство, – сказал он, видимо забавляясь. – А поднять её милорд не позволил.

– Не очень он трусит? – спросил граф сухо.

– Что вы, ваше сиятельство! – воскликнул Вилькинс. – Да он, можно сказать, и не знает, что это значит!

– Ты устал? – спросил граф мальчика. – Хочешь сойти?

– Трясёт больше, чем я думал, – откровенно признался юный лорд. – Я немного устал, но слезть мне ещё не хочется. Я хочу поскорее научиться. И как только немного отдохну, поеду назад за шляпой.

Самый умный человек в свете не мог бы подсказать Фаунтлерою лучшего ответа, чтобы угодить старому графу. Когда они снова поехали по направлению к главной аллее, лёгкая краска покрыла суровое лицо графа и глаза его из-под нависших бровей заблистали давно не испытанным удовольствием. И когда они через некоторое время вернулись обратно, то оказалось, что шапка Фаунтлероя была в руках у Вилькинса; личико же мальчика ещё более раскраснелось, волосы развевались по ветру, но он, несмотря на более скорую езду, всё так же твёрдо сидел на лошади.

– Вот! – воскликнул он, переведя дух. – Я ехал галопом. Не так хорошо, как мальчик с Пятой улицы, но всё же проскакал и не свалился!

После этого он быстро подружился с Вилькинсом и пони. Не проходило почти дня, чтобы их не видели вместе весело скачущими по большой дороге или вдоль зелёных тропинок парка. Дети из коттеджей выбегали к дверям, чтобы поглядеть на маленького пони и смелую маленькую фигурку, так прямо сидевшую в седле, а молодой лорд снимал шапку и, размахивая ею, восклицал: «Привет! Доброе утро!» – что не совсем соответствовало его графскому достоинству, но зато отличалось милой приветливостью. Иногда он останавливался, чтобы поболтать с детьми. Однажды Вилькинс, вернувшись в замок, рассказывал, как он настойчиво пожелал сойти с пони около школы, для того чтобы посадить на него хромого усталого мальчика.

– Его невозможно было уговорить, – рассказывал потом об этом в конюшне Вилькинс. – Я ему предлагал усадить мальчика на свою лошадь, а он не соглашался, говоря, что мальчику будет неловко на большой лошади. «Видишь ли, Вилькинс, – сказал он мне, – этот мальчик хромой, а я нет, и я хочу, кроме того, поговорить с ним». Так мы и усадили мальчугана на пони, а милорд преспокойно пошёл себе пешком, руки засунул в карманы, шапку сдвинул на затылок – идёт себе таким образом и разговаривает с мальчиком как ни в чём не бывало! А когда мы подъехали к их дому и мать мальчика выбежала впопыхах посмотреть, что случилось, он снял перед ней шапку и говорит: «Я привёз домой вашего сына, сударыня, потому что у него болит нога, а эта палка ему плохая опора. Я попрошу дедушку, чтобы он заказал ему костыли». Провались я на этом месте, если женщина не чувствовала себя на седьмом небе!

Когда граф узнал об этом случае, он не рассердился, как того боялся Вилькинс, а только расхохотался.

Через несколько дней экипаж Доринкорта остановился перед коттеджем, где жил хромой мальчик; Фаунтлерой выскочил из экипажа с парой крепких костылей; он нёс их на плече, как ружьё, и передал их миссис Гартль (так звали мать мальчика).

– Дедушка вам кланяется, – сказал он при этом, – и посылает эти костыли вашему сыну; мы надеемся, что он скоро поправится.

– Я передал от вас поклон, – заявил он графу, снова усевшись в экипаж. – Вы мне об этом не сказали, но я подумал, что, верно, вы забыли. А ведь это следовало сказать, не правда ли?

Граф снова засмеялся, но возражать не стал. Дело в том, что они всё более и более сближались, и уверенность Фаунтлероя в доброте деда увеличивалась с каждым днём. Действительно, желания мальчика исполнялись почти прежде, чем он успевал их выразить, а подарки и удовольствия сыпались на него в таком изобилии, что по временам приводили его в полнейшее недоумение. По-видимому, старый граф желал дать ему всё, чего бы он ни захотел. И хотя по отношению к другим маленьким мальчикам подобная система воспитания могла бы оказаться не совсем разумной, но маленькому лорду она не принесла вреда. Общение с матерью спасало его от дурных последствий такого баловства. Они вели долгие разговоры вдвоём, и он никогда не возвращался в замок без того, чтобы не задуматься над словами матери.

Был, правда, один вопрос, приводивший мальчика в сильное недоумение. Сообразительный мальчик не мог не удивляться, почему мать и дедушка никогда не видались друг с другом. Когда экипаж графа Доринкорта останавливался перед Корт-Лоджем, граф никогда не выходил из него, а в редких случаях, когда его сиятельство посещал церковь, Фаунтлерою предоставлялось одному говорить с матерью на паперти или сопровождать её домой. Но, несмотря, однако, на это, ежедневно из оранжерей замка посылались в Корт-Лодж цветы и фрукты.

Лучшим доказательством необычайной доброты деда в глазах Цедрика явился следующий случай. Однажды, отправляясь в гости к матери, мальчик увидел у подъезда вместо большого парного экипажа красивую маленькую колясочку, запряжённую отличной лошадью.

– Это твой подарок матери, – отрывисто промолвил граф. – Не может же она всюду ходить пешком. Ей нужен экипаж. Это подарок от тебя.

Восторг мальчика был безграничен. В пути он с трудом сдерживал себя. Миссис Эрроль собирала розы в саду. Увидев мать, он выскочил из коляски и стремительно бросился к ней.

– Милочка! – закричал он. – Смотри, это – тебе. Он говорит, что это подарок от меня. Это – твой собственный экипаж, в котором ты будешь кататься!

Он был так счастлив, что она не решилась возражать ему. Миссис Эрроль было, конечно, неприятно получить подарок от не любившего её человека, но могла ли она огорчить своего мальчика отказом?

На другой день маленький лорд написал длинное письмо мистеру Гоббсу. Он долго трудился над ним; сперва написал черновик, потом всё переписал набело и наконец принёс его на просмотр деду.

– Уж не знаю, правильно ли я написал? – сказал он. – Вероятно, вы найдёте тут много ошибок. Поправьте, пожалуйста, я потом перепишу.

Конечно, ошибок было много, кроме того, никаких знаков препинания. Письмо в исправленном виде гласило следующее:

«Дорогой мистер Гоббс, пишу вам, чтобы сказать, что дедушка мой – самый лучший граф на свете и всё, что вы слышали про графов, – ошибка. Они вовсе не тираны, и дедушка совсем не тиран, и я очень бы желал, чтобы вы с ним познакомились, у него подагра в ноге, и он очень страдает, но он очень терпеливый, и я люблю его всё больше и больше, потому что нельзя не любить такого графа. Он подарил мне пони и кабриолет, а маме прекрасную коляску, и у меня три комнаты и столько всяких игрушек, что вы, наверно, удивились бы, увидя их. Вам бы очень понравились замок и парк; замок такой большой, что в нём можно легко заблудиться. Вилькинс – это мой грум – говорит, что под замком есть тюрьма. Замок такой красивый, а в парке вы бы всему поражались, в нём растут такие большие и высокие деревья, есть олени, кролики и лани. Дедушка мой очень богат, но совсем не гордый, какими, по-вашему, бывают все графы; мне очень приятно, что я живу у него. Люди здесь все такие добрые и вежливые, мужчины всегда кланяются, а женщины всегда приседают и часто говорят: „Да благословит вас Бог!“ Я выучился ездить верхом, но сперва меня очень трясло, когда я ездил рысью. Дедушка оставил ферму за одним бедным человеком, который не мог платить аренду, а миссис Меллон отнесла вино и разные вещи его больным детям. Мне очень хотелось бы повидать вас и хотелось бы, чтобы Милочка могла жить в замке, но я всё-таки очень счастлив, когда не очень чувствую её отсутствие, и я люблю дедушку, и, пожалуйста, напишите мне поскорее.

Ваш любящий старый друг

Цедрик Эрроль.

P. S. В тюрьме никто не сидит, дедушка никогда никого не заставлял в ней томиться.

P. S. Он такой хороший граф, что напоминает мне вас, все его любят».

– Ты очень скучаешь по матери? – спросил граф, прочитав письмо.

– Да, – сказал Фаунтлерой, – мне её всё время недостаёт. – Он подошёл к графу и встал перед ним, положив ему руку на колено и смотря ему в лицо.

– А вы по ней не скучаете? – спросил он.

– Я с ней не знаком, – ответил граф довольно хмуро.

– Знаю, – сказал Фаунтлерой, – и это-то меня и удивляет. Она мне не велела ни о чём вас расспрашивать, и я не стану, но иногда, знаете, не могу не думать об этом, это меня совсем сбивает с толку. Когда мне становится очень грустно без мамы, я смотрю в окошко и каждый вечер между деревьями ищу огонёк в её домике. Когда совсем стемнеет, она ставит свечку на окно, я вижу издали огонёк и понимаю, что это значит. Она говорит мне: «Прощай, да хранит тебя Бог, спи спокойно!» – она всегда так говорила, когда мы жили вместе. А утром она говорила: «Да хранит тебя Бог на весь день!» – и Бог меня всегда хранил…

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – сухо заметил граф.

Он сдвинул свои густые брови и так долго и пристально смотрел на мальчика, что тот невольно задал себе вопрос, о чём мог думать дед.