Аккуратно потянул бегунок молнии, он послушно последовал за рукой. На вешалке красная рубашка, хитрая, улыбчивая, скалится. Надел. Пуговки – бусинки, теряются в руках, прячутся в пальцах. Заправил рубашку в юбку. Черные туфли выглядывают из коридора, щетинятся, злятся. Он смотрит издалека, боится.

Втиснул ноги в «лодочки». Посмотрел. Незаконченность. Повязал платок. Так лучше. Закрыл глаза, женщина в отражении смотрела и улыбалась тыквенными губами. Шагнула вперед, перейдя границу зеркала. Он почувствовал ее руки, влажные и холодные. Сердце скачет, воздух исчез – кажется, паническая атака.

– Нет, не то все равно. Крупные бусы, именно бусы. – Она простучала по деревянному паркету.

– Лодочки – прелесть, гондолы, Венеция – надо бы туда вернуться.

Еще раз глянула в зеркало, оттуда смотрело привлекательное лицо стареющей дамы. Аккуратные стрелки, румяна – кровавые пятна, черные ресницы, морщины, спрятанные в коричневый крем.

– Красота этот тыквенный цвет. – Улыбнулась. – Мы так много упустили, я так много упустила. Сидели с тобой в этом теле и ждали, ждали.

Тыква переспелая, треснутая, внутренности – лохмотья, семена черные, неплодородные, разбросаны. Плесень сверху, зеленая, грустная. Говорит: все проходит, и это пройдет. Все проходит, и это пройдет. Сжирает яркий цвет, зеленит, чернит, старит.

Улыбка упала с лица, убежала, громко хохоча.

Схватили руки чужие, мужские, мозолистые, под ногтями грязь, и давай трясти, трясти, еле выбралась, вскрикнула. Зажмурилась – нет ничего, все хорошо, окно, свет, мир и она. Решение, да, у нее есть решение. Еще раз вздохнула.

Она взяла маленькую серобурмалиновую сумочку. Руки-ковши, сумочка с цепочкой, попробуй подцепи, поймай. Все бежит, не хочет в плен.

– Прелесть сумочка, какая хорошенькая. Захлопнул дверь, захлопнула. Зацокал, зацокала, каблуки, мрамор.

Луиджи было 65, пока 65, возраст – стук, возраст – удар, возраст – побег, скоро 66, еще удар. Часы? Нет. А что? Не знаю. Страшно, но не знаю. Время – скачки, Луиджи любил лошадей.

65 лет, а что это – лет? Что за это время? Он старался не думать, если думал, было черно. Не думаешь, живешь как всегда, привыкаешь, светлеет. Два диплома, три работы, один развод, двое детей, трое внуков, один попугай, машины, кажется, семь, точно не вспомнил, страны – много, пандемия одна. И тут старость, споткнулся, сидел с ней попутчиком в аэропорту, удивился, вот так встреча. Рядом молодые, лет 20, на полу, джинсы с дырками, в бутылке колы – виски, смеются, рюкзаки большие, зубы белые, и это не он. Как так? Был он, а сейчас не он. Посмотрел. Вдруг. Нет. И говорят, что они говорят? Не понимает. Весь полет пил, виски с колой, мерзость какая, а ну и что, может, я тоже они. Может, мир открыт. Всю ночь блевал. Нет, больше не открыт. Закрылся. Ел аспирин, лежал, накрывал голову подушкой, хотел плакать.

65 лет в теле мужчины, он зарабатывал, как мужчина, он спал с женщинами, он ходил на футбол, он делал ремонт, он путешествовал, он ужинал с друзьями.

Он был счастлив в своей обычной жизни. Нет, что‐то жало, не по размеру, мешало. Он заглядывал в зеркало, проверял образ и костюм.

Проснулся – пандемия. Проснулся – вирус, чума, страшная болезнь. Смотрит за окно, а там – небо внизу, улица наверху, все наоборот, мир потерял ориентир.

– Вон оно как.

Тюрьма ма-а-аленькая, личная, удобства специально для меня. Йога, медитации, ци-гун. Бесполезные артефакты прошлой счастливой жизни. Счастливой? Здесь они ничто, не работает. Убираться, да, уборка – хорошо. Достал вещи, еще от Анны, давно пора сложить и отправить, расстались уже погода как. И вот уже он в тоненькой сорочке. Не хотел. Руки, дубины, не гнутся, ткань тонкая. Померил все. И снова, и снова. Косметика, макияж. Какая пандемия? Не знаю ничего про пандемию. У меня пайетки, стразы, камни в кольцах – булыжники светятся, жизнь тут у меня.

С детства шкурка такая тоненькая кажется, а прошита – миллион стежков, завязана – миллион морских узлов, приклеена – миллион суперклеев, а тут раз – и сошла, как с обгоревшего, сама.

Депрессия то приходила на завтрак, обед и ужин, черным ляпала везде, и он плакал-плакал, а то уезжала в отпуск. Психолог. Да, он поможет. Тринадцать лет. Последняя Анна: увидев его в своей одежде, сама отвела. Она его любила, но себя любила больше. Итальянская женщина. Русские пока только в начале пути. Стараются, а все равно в горящую избу на коне, и с малышом, может с двумя и с мужем, и укачивая, и кормя, и работая, и все что хочешь. Въелось. Тереть – не оттереть.

– Луиджи, реши уже, наконец, что‐то, а то так и будешь стоять в моем платье, которое тебе не по размеру и оттого плохо сидит. Купи свое и не морочь людям голову. – Хлопнула дверь, хлопнула хлопушка, посыпалось конфетти на его прошлое. – А сережки, кстати, хорошо подобрал, но они тоже мои. Верни. Заведи свое золотишко.

Пандемия закончилась, прервалась, временно. Люди одичавшие, больше злые, иногда добрые, все поломанные, глаза безумные, выползают. Она тоже вышла. Он вышел, макияж оставил. Дать время привыкнуть, не пугать. Соседи, консьерж, булочник, официант в баре, смотрят, приглядываются, молчат, не спрашивают. Боли и страха столько, что потонули все титаники, нет дела до других.

Лучшее время новой жизни. Выходи, Луиза, выходи, не бойся.

Стрелки жирные делай, ты же итальянка, что за тонкие линии-нити.

Нет никому дела, у всех кто‐то умер или сошел с ума. У него тоже и умер, и сошел с ума. Осталась Луиза одна-одинешенька. Не будет плакать, ногти красные, стрелки черные, юбка короткая, она еще успеет.

Процокала к окну, небо сверху, деревья снизу. Луиза на месте.