Одним из самых ярких преподавателей Политехнического института был профессор Николай Борисович Дивари. Незаурядный человек, партизан во время войны, астроном с мировым именем, математик, альпинист, одессит. Сын репрессированного священника, он, благодаря своему таланту и упорству, смог пробиться и устояться в этой жизни, а благодаря своей порядочности и юморной эксцентричности – завоевывал расположение у студентов. Интересно, что, несмотря на свою должность заведующего кафедрой высшей математики, Николай Борисович не был членом КПСС. А с другой стороны, как мог быть членом КПСС сын убитого большевиками отца, человек яркий, независимый и свободный?

Профессор Н. Б. Дивари в аудитории

Привлекали его свободность, яркость, магнетизм, несоветскость. Огромный мужчина, с вечно взъерошенными никогда не причесывавшимися волосами, с итальянской жестикуляцией и резким слегка хрипящим голосом, он резко выделялся на фоне других, в то время часто «правильных» людей. В аудитории он был артистичен, широкими движениями писал формулы на доске. Затем мог спросить: «Все записали?» – и после утвердительного ответа аудитории – «А это все неправильно!» – и быстро стереть то, что до этого записывал полчаса. На первом занятии он прочитал все фамилии вслух, все вставали, он смотрел внимательно на каждого, и этого одного раза ему хватило, чтобы запомнить весь поток наизусть, всех 125 человек! Конечно же, он и всех остальных своих студентов знал по памяти. Гениальность, одним словом, думаю, что ему это не составило большого труда.

Везде он был заметной личностью, на улице, в коридоре. Было ощущение, что все на него обращают внимание, все ему улыбаются. Разговаривал он громко, и чувствовалось, что ему нет дела до того, что о нем подумают. Его стиль поведения был очень демократичным, хотя мы тогда еще не знали такого слова «демократичность». В Политехе было множество иностранных студентов. Помню, как-то я видел профессора Дивари, который на втором этаже главного корпуса в перерыве между парами сидел на скамейке вместе со студентами-иностранцами, что-то бурно обсуждая, при этом обнимая симпатичную негритянку за плечо.

На экзаменах он, прежде чем начать спрашивать студента (-ку), всегда сначала интересовался, приезжий (-ая) или одессит (-ка). Если студент оказывался приезжим, то обязательно задавал вопрос, есть ли условия заниматься, как студент устроен. Ни от кого я таких вопросов больше не слышал.

Любил Николай Борисович приходить на практические занятия и проверять конспекты. Здесь у меня с ним вышла очень смешная история. Почерк у меня уже тогда был такой, что любой, кто брал мой конспект, начинал, прежде всего, смеяться. А Николай Борисович любил аккуратно написанные конспекты, да к тому же чтобы еще и цветными фломастерами разрисованные. Была у него такая маленькая слабость. На конспекте у меня была наклейка с моей фамилией и именем. Это наклейка была единственным украшением моего конспекта. Вот приходит Николай Борисович, проверяет конспекты, доходит до моего, открывает, некоторое время смотрит. Потом оборачивается и спрашивает своим отрывистым голосом: «Макаров?». «Я здесь», – отвечаю, а у самого душа уходит куда-то ниже пяток. Здесь вдруг Николай Борисович меняет тон и очень сочувственно спрашивает: «У Вас плохой почерк?». Я обрадовался, именно из-за этой сочувственной интонации, худшее мне показалось позади. Говорю облегченно: «Да, вот такая история, почерк у меня плохой». Николай Борисович еще пару секунд сочувственно кивает и вдруг возвращается к своей резкой прерывистой интонации: «Два балла!».

Через несколько недель он снова приходит к нам на занятие, берет стопку конспектов, доходит до моего, видит наклейку, на секунду задумывается, а затем, не открывая конспекта: «А, Макаров, два балла!» – и отшвыривает его в сторону.

Помню, что никакого дискомфорта мне эти двойки не доставили.

Такой был профессор Дивари. Вспоминается, что в день, когда умер Брежнев, мы все шли на «стихийно-организованный» митинг памяти генсека, и перед входом в актовый зал я увидел Николая Борисовича, который как-то слегка растеряно оглядывался, а затем, когда я проходил рядом, довольно отчетливо и громко произнес: «А зачем туда идти?».

Николай Борисович никогда не шел на поводу у деканатов и никогда не ставил «нужные» оценки. Я не могу себе представить, чтобы профессор Дивари под кого-то «прогнулся». Удивительное дело, даже при очень мрачных режимах откуда-то появляются такие независимые, свободолюбивые люди, в таких людях сохраняется тот самый генофонд народа во времена реакции и застоя.