Сталинское время прочно ассоциируется со словом террор. Была создана нечеловеческая машина уничтожения, равной которой не было за всю историю человечества. Ночью человека хватали, утром с пытками допрашивали, днем судили (если можно «тройку» называть судом), а вечером расстреливали. И при этом по радио пели песню «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Увы, Одесса, не избежала печальной участи. НКВД в Одессе находилось на улице Энгельса (сейчас Маразлиевской), 40. Там в 1937 году пытали людей, там же их и расстреливали. Но когда «дел» стало больше, устраивать казни в центре города стало неудобно – жители близлежащих домов что-то слышали. Тогда машина уничтожения переехала в тюрьму на Люстдорфской дороге, здесь и кладбище рядом – через дорогу напротив. Но число убийств росло так быстро, что большое количество безымянных могил на кладбище могло вызвать вопросы у граждан. И тогда под захоронения невинно убиенных выделили участок на шестом километре Овидиопольского шоссе, сейчас это место сразу за территорией аэропорта. Там же и расстреливали. Несколько лет назад здесь были обнаружены массовые захоронения. Общее число погибших в волну террора в 1937–1938 годах – около десяти тысяч человек. Только один из самых кровавых исполнителей одесского террора палач Лелеткин и только по приговорам тройки расстрелял 5400 человек. Сталинские палачи убивали людей всех национальностей и профессий – и украинцев, и русских, и евреев, и инженеров, и партийных работников, и рабочих. Исполнители за свою чудовищную работу получали спецпайки. Сами палачи тоже потом становились жертвой машины террора, но не все. Лелеткин дожил до 70-х годов. Из Одессы он, правда, уехал, так как боялся встретиться с родственниками жертв, и доживал свою подлую жизнь в Херсоне и, говорят, обижался, когда кто-то плохо говорил о Сталине. Но даже здесь его иногда находили дети невинно убиенных и плевали ему в лицо.

После войны в Одессе не было таких массовых убийств, но жизнь была очень трудной, голодной, в городе было много разрушений. Нормальная жизнь налаживалась очень медленно, про то время никто ничего хорошего не вспоминает. И над каждым висел дамоклов меч репрессий, одно неосторожное слово – и можно было расстаться с жизнью, или загреметь на Колыму. Во дворе, где жила моя мама, был мужчина, который отсидел семнадцать лет, сам не зная за что, возможно, за рассказанный анекдот. Однажды мама собралась сдать туфли в ремонт, но ее вовремя остановил дядя – оказывается, она завернула обувь в газету с портретом Сталина. Такая оплошность могла стоить дорого. Одного редактора репрессировали из-за того, что он выпустил газету, в которой, если ее развернуть, ворошиловский стрелок на четвертой странице целился в портрет Сталина на первой странице, тягчайшее преступление для того времени.

Советская коммунистическая пропаганда была в высшей степени эффективной. 99 % тех людей, семей которых не коснулись репрессии, действительно верили, что живут в самой лучшей стране. В 1953 году Сталин умер, и в Одессе, как и во всей стране, люди плакали и думали: «а что же теперь с нами будет». Такое страшное насилие над человеческой душой совершил авторитарный коммунистический режим.