ЗАХАР. Выборгская сторона – это вам не Гороховая улица!.. Ни пыли, ни копоти. Безбородкин сад рядом, Охта под боком, Нева в двух шагах!
ОБЛОМОВ. Да здесь, говорят, волки бегают.
ЗАХАР. Зато конюшня своя.
ОБЛОМОВ (мрачно). Зачем мне конюшня?
ЗАХАР. Свой огород, за капустой да репой в лавку не бегать.
ОБЛОМОВ (кисло). Какой огород? Какая капуста? Какая репа?
ЗАХАР. И задешево! Почти даром!
ОБЛОМОВ. Куда это, Захар, у нас все деньги вышли? Летом была тысяча рублей. А теперь триста. Куда делись? Уж не воры ли?
ЗАХАР. Кабы воры, так все бы взяли.
ОБЛОМОВ. Что бы тебе траты записывать?
ЗАХАР. Не дал Бог грамоты. А грамотный-то давно бы уж серебро из буфета стащил! (Радостно.) А хозяйка какова? Уж и бела, и полна!.. И брови у ней есть и румянец!
ОБЛОМОВ (оживившись). Агафья Матвеевна? У ней руки хороши… И конюшня своя, и огород, и капуста с репой. В лавку не бегать. (Радостно смеясь.) Собаку заведу! Или кота. Лучше кота! Коты ласковы, мурлычат…
ЗАХАР. Барышню встретил.
ОБЛОМОВ (замер). Какую барышню?
ЗАХАР. Ольгу Сергеевну. Здоровы ли – спрашивала. Что, мол, делали?
ОБЛОМОВ. А ты?
ЗАХАР. Ужинали, говорю. «А разве барин ужинает на ночь?» – спрашивает. Двух цыплят, мол, только скушали.
ОБЛОМОВ. Дурак! Дурак!
ЗАХАР. Где дурак-то? Разве это неправда? Вот я и кости цыплячьи сейчас покажу!
ОБЛОМОВ. Дурак! (Пауза.) Что еще спрашивала?
ЗАХАР. Что, мол, делал в другие дни. Ничего, мол, не делал, лежал.
ОБЛОМОВ (хватаясь за голову). Какой яд – этот человек! Что – барышня?
ЗАХАР. Ничего. Письмо велели передать.
ОБЛОМОВ. Что ж ты молчишь? Ты губишь меня, Захар! Давай сюда письмо!
ЗАХАР. Вон, на столе.
ОБЛОМОВ (вскрывает письмо. Читает). Так… Утреннее умывание… Мокрое полотенце… Гимнастика… не менее четверти часа… у настежь раскрытого окна. Плотный завтрак. Крепкий английский чай. Газеты… Утренняя прогулка… не менее полутора часов. Чтение книг по списку… Сидя на стуле, а не лежа на диване…
«Илья, мне скучно без вас. Пела Casta diva, но вас не было рядом. Пела плохо, рассердилась. Захлопнула крышку пианино, прищемила палец. Долго плакала. Вы меня любите – я однажды узнала, но навсегда. И счастлива, хоть не повторяйте мне никогда. Что любите меня. Для меня любовь – все равно что жизнь. А жизнь – это долг и обязанность. Следовательно, любовь – тоже долг. У меня достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь… Больше и лучше любить я не умею».
Любит… Она меня любит… Разве это возможно? (Подносит письмо к глазам.) Вот письмо… Строчки… Буквы… Значит, правда… Любит.
Высок и строен… Черные кудри… На лице отвага, улыбка гордая… Сильный и глубокий взгляд, немного холодный… который добирается до самого сердца… и выдает ум и силу! Любая женщина тотчас смиряется перед ним и склоняет голову…
Он управляет собой и другими. Все дается ему легко. Куда ни придет, с кем ни сойдется – раз! – и овладел. Играет, будто на инструменте…
Как это сказано у Лермонтова про глаза? Ага – «они не смеялись, когда смеялся он!..»
Нельзя… Так нельзя… Вчера пожелал страстно… до изнеможения… А сегодня… уж достиг желаемого… Так нельзя. Ведь это – прóпасть. Ведь это означает, что послезавтра… Краснеешь, что пожелал. И что получил – краснеешь. Клянешь – зачем все исполнилось. А как знать – чего желать? Того или этого? Как угадать? Добро бы еще желания не исполнялись… А когда – все наоборот? Захотел – на!..
Она не любит меня. (Выдохнул с облегчением.) Таких не любят. (Засмеялся.) Толст. Ленив. Глуп. К делу не приспособился. На службе не сгодился. Однажды циркуляр вместо Астрахани отправил в Архангельск, и был уволен. За тупость.
Она не любит меня! Разве это любовь? Ведь это только приготовление к любви. А я? Я просто подвернулся первым, для опыта сгодится, по случаю. Встретился нечаянно, попал ошибкой… Вот оно что! Явится другой, и она тотчас скажет мне – ошибка! И отвернется.
Боже мой! Ты открыл мне глаза. Еще не поздно!
ОБЛОМОВ (бормочет). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что… (Пауза.) Что иначе поступить я не могу. Почему? (Пауза.) Потому… Потому что… Ольга… Впереди… Что впереди? (Пауза.) Вот что. И… (Оборачивается к Пшеницыной.) Вот у вас цветы. Вы любите их?
ПШЕНИЦЫНА. Нет. Они давно тут, еще при муже были.
ОБЛОМОВ. Как их зовут?
ПШЕНИЦЫНА. Эти-то? (Вздохнув.) Ерани.
ОБЛОМОВ. Что у вас за птички?
ПШЕНИЦЫНА. Тут чижи. Там канарейки. Тут опять чижи, там опять канарейки.
ОБЛОМОВ (пишет). Как птичка!.. Улетайте, как птичка, ненароком присевшая не на ту ветку… Вы не лжете и не обманываете меня, но вы не любите меня! Ваше люблю не есть настоящая любовь, а только будущая…
(Провожая ее взглядом). Какие локти у ней… Еще с ямочками!
Вы не любите меня и любить не можете. Но еще не поздно! Мы оба еще можем избавиться от будущих упреков совести.
ПШЕНИЦЫНА. Пока горяченькие-то. Кушайте.
ОБЛОМОВ (лихорадочно пишет, словно торопясь). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что иначе поступить я не могу. Мы так внезапно, так быстро сделались больны, и это помешало мне очнуться ранее. (Почесав в затылке.) Больны – нехорошо. Впрочем… Это все Штольц! Привил нам обоим любовь, как оспу! (Пишет.) Вы ошиблись, я не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите, он скоро придет. И тогда вам станет стыдно за вашу ошибку. А мне этот ваш стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь!.. (Помолчав. С воодушевлением.) Хорошо, когда пирог с луком или с морковью. С цыплятами хорошо, со свежими грибами. (Нюхает пироги.) С луком! К ним бы водки сейчас, на смородиновом листу.
ПШЕНИЦЫНА. Пока холодненькая-то. На смородине, на молодом листу.
ОБЛОМОВ. Вы все за работой, Агафья Матвеевна. Ведь вы так устанете.
ПШЕНИЦЫНА. Я привыкла.
ОБЛОМОВ. А когда нет работы, что ж вы делаете?
(Бормочет.) …мне этот стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь…
ПШЕНИЦЫНА (всплеснула руками). Как нет работы? Работа всегда есть. Утром обед готовить. После обеда – шить. К вечеру – ужин.
ОБЛОМОВ. А сейчас?
ПШЕНИЦЫНА. Сейчас вот домелю кофе, сахар буду колоть.
ОБЛОМОВ. Как у вас хороши руки, можно хоть сейчас нарисовать. Вы славная хозяйка. Вам бы замуж надо.
ПШЕНИЦЫНА. Кто меня с детьми-то возьмет?
ОБЛОМОВ (перечитывает письмо). …еще не поздно, мы оба еще можем избавиться от будущих упреков совести. Мы так внезапно, так быстро сделались больны, что и помешало мне очнуться…
ПШЕНИЦЫНА. Вот я разобрала ваши чулки. Пятьдесят пять пар. Да только почти все худые. Вот тут двадцать пар совсем не годятся. Их уж и штопать не стоит.
ОБЛОМОВ. И не надо! Этакой дрянью заниматься! Новые купить!
ПШЕНИЦЫНА. Зачем же деньги тратить? Можно надвязать. Надвязать чулки-то? Я уж и ниток закажу. Нам одна старуха носит, а в лавке покупать дорого.
ОБЛОМОВ. Мне, право, совестно, что вы так хлопочете…
ПШЕНИЦЫНА. Что нам делать-то?
ОБЛОМОВ (наклоняясь к письму). Послушайте, Ольга, скажу прямо и просто – вы меня не любите и любить не можете. Зачем же я пишу? Зачем не пришел сказать прямо? Отвечу: бумага терпит и молчит, когда я пишу вам: мы не увидимся больше.
ПШЕНИЦЫНА. Самой надвязать или старухе отдать?
ОБЛОМОВ. А?
ПШЕНИЦЫНА. По вечерам нечего делать, вот и надвяжу. У меня Маша уж начинает вязать, только спицы все выдергивает. Спицы-то большие, ей не по рукам… Ваня у меня тихий, а Маша бойкая… Платьев не напасешься. Глядь – уж и порвала. За гвоздь, мол, задела, за сучок… Так вот на ней все и горит, особенно башмаки. Чинить да штопать не успеваю…
ОБЛОМОВ (складывает письмо). Я все сказал. (Запечатывает. Кричит.) Захар! Пошли кого-нибудь с письмом к барышне!
Странно! Мне уж не скучно, не тяжело! Я почти счастлив. Отчего это? Должно быть, оттого… что я все сказал.
ПШЕНИЦЫНА. Вот! Халат ваш! Его можно починить и вымыть. Материя такая славная! Он еще долго прослужит. Может, наденете когда-нибудь… к свадьбе.
ОЛЬГА (подает ему письмо). Возьмите! И унесите его с собой. Чтоб мне не плакать, глядя на него. Я не должна плакать – о чем?
ОБЛОМОВ. Ваше счастье еще впереди.
ОЛЬГА. Вы спрятались за деревом, чтобы посмотреть – буду ли я плакать? Вас пугает, что я разлюблю вас? А если вы разлюбите меня?
ОБЛОМОВ. Я?
ОЛЬГА. Устанете, как устали от дел, от службы, от жизни. Разлюбите без соперницы, не она, а халат ваш будет вам дороже! Прощайте, Илья Ильич, прощайте навсегда. И будьте покойны – ведь ваше счастье в этом!
ОБЛОМОВ. Простите меня…
ОЛЬГА. За что?
ОБЛОМОВ. За ошибку. За то, что вам теперь досадно…
ОЛЬГА. Это моя ошибка. Я наказана за гордость. Слишком понадеялась на свои силы. Я думала, что я вылечу вас… Но у меня не хватило уменья… Врачебная ошибка! Я не предвидела ее, а все ждала результата, надеялась… (После паузы.) Вы не станете упрекать меня, что из гордости я рассталась с вами?
Ты кроток, Илья, честен и нежен… Как голубь… Ты прячешь голову под крыло и ничего не хочешь больше. Ты готов всю жизнь проворковать под кровлей… Да я не такая! Мне мало этого, мне нужно чего-то еще, а чего – не знаю! Сможешь ли ты научить меня, дать мне все это?! А нежность… (Усмехнулась.) Где ее нет!..
ОБЛОМОВ (тихо). Я люблю тебя.
ОЛЬГА. Мы не шутим, Илья! Помни, что дело идет о будущей жизни! Скажи мне – да! и я поверю тебе! Хватит ли тебя на всю жизнь? Будешь ли ты для меня тем, что мне нужно? Скажи – да! и я беру назад свое решение! Вот тебе моя рука и пойдем, куда хочешь, – за границу, в деревню, на Выборгскую сторону!
ОБЛОМОВ (тихо). Возьми меня, какой я есть. Люби во мне, что есть хорошего! Ведь я люблю…
ОЛЬГА (прерывая его). Я жду не уверений в любви, а короткого ответа!
(Холодно.) Так нам пора расстаться! Прощай! (Усмехнувшись.) За меня не бойся. Я поплачу и потом уж больше плакать не стану.
Что погубило тебя, Илья? Ведь ты добр, умен, нежен, благороден… и… гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу…
ОБЛОМОВ. Есть. (Почесал голову.) Только надо найти ему название. И сразу все будет хорошо. Все сразу пройдет…
ЗАХАР. Это, должно быть, барышня забыла?
ОБЛОМОВ. Какая барышня?
ЗАХАР. Ильинская барышня.
ОБЛОМОВ. Что забыла?
ЗАХАР. Перчатку. Вон у вас в руках.
ОБЛОМОВ. Какая перчатка? Какая барышня?
Это портнихина перчатка. Ездил в магазин рубашки примерять, взял по ошибке портнихину перчатку. (Кричит.) Как ты смеешь выдумывать?!
ЗАХАР (кричит). Какая портниха? Что за рубашки? Будто барышниных перчаток не видал?
ОБЛОМОВ. А почем ты знаешь барышнины перчатки?
ЗАХАР. Знаю! Побожиться могу! Образ со стены снять!
ОБЛОМОВ. Пошел отсюда вон! Совсем пошел, на улицу! Видеть не могу твою рожу!
ЗАХАР. Обыкновенная рожа. Как у нашего брата!
ОБЛОМОВ. Послушайте, Агафья Матвеевна!.. Захар дурак. Вы, ради Бога, не верьте ему! Насчет перчатки.
ПШЕНИЦЫНА. Что мне за дело, чья это перчатка?
ОБЛОМОВ. Портнихина, которая рубашки шьет. Примерять ездил.
ПШЕНИЦЫНА. А вы где заказали рубашки? Кто вам шьет?
ОБЛОМОВ. Из французского магазина.
ПШЕНИЦЫНА. У меня есть две девушки – так шьют, такую строчку делают, куда там французам.
ОБЛОМОВ. Вы только, ради Бога, не подумайте, что это барышнина перчатка!
ПШЕНИЦЫНА. Хоть бы и барышни. Что мне за дело?
ОБЛОМОВ. Нет, нет! Вы не думайте! Эта барышня, про которую врет Захар, она – огромного роста и говорит басом.
ПШЕНИЦЫНА. Лизавета Николаевна и Марья Власьевна. Две девушки, такие строчки делают! Когда вам понадобится рубашки шить, я им скажу. Дешево берут.
ОБЛОМОВ. Только вы не подумайте ничего, пожалуйста! Не подумали?
Что это?
ПШЕНИЦЫНА. Вымыла и починила. Халат.
ОБЛОМОВ. Руки-то у вас какие… Локти. Еще с ямочками!..
ПШЕНИЦЫНА. Да у вас жар! Горячка! Постойте-ка!
ЗАХАР. Что это вы, Илья Ильич… Зачем это… Халат, вроде выбросить велели, а сами… Зачем?
ОБЛОМОВ. А ты зачем чашку разбил?
ОБЛОМОВ. Вот и год прошел… Сколько всего случилось!
ВАНЯ. Да что случилось-то? Я и не видал ничего.
ОБЛОМОВ. Как – что? Где-то взволновался край и восстал народ, рухнули жилища, а где-то, напротив, вышло замирение…
ВАНЯ. Где?
ОБЛОМОВ. Закатилось какое-нибудь светило в небе, зато где-то засияло другое… Открылась какая-нибудь тайна бытия… Или осыпалась гора, зато море нанесло ил и отступило от берега…
ВАНЯ (с отчаяньем). Да где это все? Почему мы ничего не видали?
ОБЛОМОВ (Пшеницыной). Ваня такой понятливый мальчик! В три раза запомнил главные города в Европе. (Ване.) Вот наведут мосты на Неве, поедем с тобой в магазины, подарю тебе маленький глобус. (Пшеницыной.) Как это у вас, Агафья Матвеевна, проворно ходит игла мимо носа! Я, право, боюсь, как бы вы носа себе не задели!
ПШЕНИЦЫНА. Вот дошью эту строчку, ужинать станем.
ОБЛОМОВ. А что у нас к ужину?
ПШЕНИЦЫНА. Капуста кислая с лососиной. Осетрины нет нигде, уж я все лавки выходила, всюду спрашивала – нет. Потом телятина, каша на сковороде… Слышите, шипит? Уж жарится.
ОБЛОМОВ. Вот это прекрасно! Все-то вы хлопочете, Агафья Матвеевна!
ПШЕНИЦЫНА. Кому ж еще хлопотать? Вот только положу заплатку, так стану уху варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня! На той неделе вычинила куртку, он опять разорвал! (Ване.) Что смеешься? Вот не починю, и нельзя будет завтра за ворота бежать. Мальчишки, должно быть, разорвали? Дрался? Признавайся!
ВАНЯ. Нет, само разорвалось.
ПШЕНИЦЫНА. То-то само! Сидел бы дома да твердил уроки, чем бегать по улицам! Вот Илья Ильич опять скажет, что ты по-французски плохо знаешь!
ВАНЯ. Я не люблю по-французски.
ПШЕНИЦЫНА. Отчего?
ВАНЯ. Да по-французски есть много нехороших слов.
ОБЛОМОВ. А вот Машенька обрубила мне три платка – плохо, правда, неровно, но зато все бегала показывать мне каждый обрубленный вершок.
ПШЕНИЦЫНА. Пора корицу толочь.
ОБЛОМОВ (глядя в окно). Вон снег нападал и нанес сугробы… Покрыл дрова, курятник и конуру. Все умерло и окуталось в саван. (Смеясь.) А вдруг не взойдет завтра солнце и застелет небо тьма?.. А суп и жаркое все равно явятся на столе!.. И белье будет свежо и чисто! И никто не узнает, как это сделается. С кротким взглядом, с улыбкой преданности. С чистыми, белыми руками, с полными локтями. С ямочками!..
(Взяв ее за локти, мешая толочь.) А если я вам помешаю?
ПШЕНИЦЫНА. Пустите. Мне еще надо сахару натолочь да вина отпустить на пудинг.
ОБЛОМОВ. Скажите, Агафья Матвеевна… Что если б я вас… полюбил? Вы бы полюбили меня?
ПШЕНИЦЫНА. Отчего же вас не полюбить? Бог всех велел любить.
ОБЛОМОВ. А если я сейчас поцелую вас?
ПШЕНИЦЫНА. Теперь не Святая неделя.
ОБЛОМОВ. Тогда поцелуйте вы меня!
ПШЕНИЦЫНА. Вот будет Пасха, так и поцелуемся.
Ой! Корицу просыплю… Нечего будет в пирожное положить.
ОБЛОМОВ. Не беда!
ПШЕНИЦЫНА. Что это у вас на халате опять пятно? Кажется, масло? Где это вы? Не с лампадки ли накапало? Или за дверь задели? Вчера мазали петли маслом. Все скрипят. Дайте, скорее, я пятно выведу и замою – завтра ничего не будет.
ОБЛОМОВ. Добрая Агафья Матвеевна! Поедемте жить в деревню, там хозяйство! Грибы, ягоды, варенья, птичий двор…
Я вас, Агафья Матвеевна, еще раньше видел… В дремоте, наверное…
Подле вас хорошо уснуть, обнявшись… Ведь это и есть тайная цель всякого – найти в своей подруге покой и ровное течение чувств… А страсть… Все это хорошо лишь на сцене, где с ножами расхаживают актеры. А потом идут, и убитые, и убийцы, вместе ужинать… Дым, смрад, а счастья нет! Воспоминания – один только стыд и рвание волос.
ШТОЛЬЦ. Ну здравствуй, Илья!
ОБЛОМОВ. Андрей! Штольц!
ШТОЛЬЦ (колотит Обломова по спине.). Ах ты, Lotter! Вот я задам тебе феферу!
ОБЛОМОВ. Откуда? Как? Надолго ли?
ШТОЛЬЦ (отстраняется от него, осматривает). Да что с тобой? Как ты переменился, брат! Здоров ли ты?
ОБЛОМОВ. Левая нога что-то все немеет.
ШТОЛЬЦ. Что ты не бросишь своего халата? Смотри, весь в заплатах!
ОБЛОМОВ. Привычка, жаль расстаться. Скажи мне, Андрей, вот что… Что – Ольга?
ШТОЛЬЦ. А… Не забыл! Я думал, что ты забудешь.
ОБЛОМОВ. Нет, не забыл. Где же она?
ШТОЛЬЦ. В своей деревне, хозяйничает.
ОБЛОМОВ. С теткой?
ШТОЛЬЦ. С мужем.
ОБЛОМОВ. Так она замужем?
ШТОЛЬЦ. Чего ж ты испугался?
ОБЛОМОВ. Замужем? Давно ли? Счастлива? Да не тяни ты!.. Скажи, Бога ради! Кто ж он, все никак не спрошу?
ШТОЛЬЦ. Кто? Какой ты недогадливый, Илья!
ОБЛОМОВ. Не… не ты ли?
ШТОЛЬЦ. Я.
ОБЛОМОВ (кричит). Захар, Захар! Неси шампанского! Милый Андрей! Милая Ольга!.. Вас благословил сам Бог! Боже мой! Как я счастлив! Скажи же ей…
ШТОЛЬЦ (смеясь). Скажу, что другого Обломова не знаю! Недаром она забыть не может тебя!
ЗАХАР. Андрей Иваныч! Вот радость-то! Глядите-ка, вот и Илья Ильич расплакались!
ОБЛОМОВ (отворачивается, трет глаза). Знаешь ли ты новость, Захар? Поздравь – Андрей Иваныч женился!
ЗАХАР. Батюшки! На ком?
ОБЛОМОВ. На Ольге Сергеевне. Ты ее помнишь?
ЗАХАР. На Ильинской барышне! Вот те на! А я-то грешен, виноват – все на Илью Ильича сворачивал! Вот какая клевета вышла. Ах ты, Господи, ах, Боже мой!.. Какая славная барышня! Вот Илья Ильич-то и плачет от радости!
ШТОЛЬЦ (вдруг). Поди отсюда, Захар!
Здесь не о чем плакать, Илья. Это была ошибка… Самолюбие ее было задето лишь оттого, что не удалась ей роль спасительницы… Да, самолюбие и гордость! Но до сердца у нее не дошло.
ОБЛОМОВ. А ее слезы?! Разве они не от сердца были?
ШТОЛЬЦ. Боже мой, Илья, о чем не заплачет женщина?
ОБЛОМОВ. Но если б я нашел в себе силы… Изменился, ожил, послушался ее и…
ШТОЛЬЦ. То есть если б на твоем месте был другой человек?
ОБЛОМОВ (после паузы). Да, ты как-то иначе устроен… Ты другой…
ШТОЛЬЦ. Илья! Я хотел спросить тебя… Эта женщина… что она тебе?
ОБЛОМОВ. Я у нее квартиру снимаю. Вдова коллежского секретаря Агафья Матвеевна Пшеницына. С двумя детьми, с Ваней и Машей. Покойно, тихо. Никто не трогает, ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Есть с кем слово перемолвить, как соскучишься. Двое ребятишек – играй с ними, сколько хочешь.
ШТОЛЬЦ. Я не то хотел тебя спросить, Илья… В каких ты отношениях к ней?..
ОБЛОМОВ. Что ты хочешь сказать?
ШТОЛЬЦ. Зачем ты краснеешь, Илья? Послушай… Если тут мое предостережение может что-нибудь сделать… то я всей дружбой нашей прошу, будь осторожен…
ОБЛОМОВ. В чем? Помилуй!
ШТОЛЬЦ. Ты смотришь на нее так, что, право, я начинаю думать… Смотри, Илья, не упади в эту яму…
ОБЛОМОВ. Выпей, Андрей, право, выпей. Славная водка! Ольга тебе этакой не сделает. Она споет Casta diva, а водки сделать не умеет так! На молодом смородиновом листу. И пирога такого с цыплятами и грибами не сделает! А руки-то у нее какие, локти с ямочками! И все сама! Сама крахмалит мне рубашки! За другим жена так не смотрит – ей-богу! Знает каждую мою рубашку, все протертые пятки на чулках, какой ногой встал с постели, собирается ли сесть ячмень на глаз, какого блюда и по скольку съел, весел или скучен, много спал или нет…
ШТОЛЬЦ. Что сказать Ольге?
ОБЛОМОВ. Не поминай ей обо мне! Скажи, что не видал, не слыхал.
ШТОЛЬЦ. Она не поверит.
ОБЛОМОВ. Ну скажи, что я умер… От удара.
ЗАХАР (всплеснув руками). Зачем это вы, Илья Ильич, всю ночь просидели в кресле?
(Кричит.) Агафья Матвеевна! Ваня! Маша!
ПШЕНИЦЫНА. У него удар!
ОБЛОМОВ. Доктор! Вот уж не ждал! Спасибо, что вспомнили!
АРКАДИЙ. Да я к вам на минуточку! Дела, знаете ли… Закрутился совсем. Обширная практика, веду самый широкий прием… Волчком кручусь, дня не хватает!
ОБЛОМОВ. Что, много болеют? И все душевными болезнями?
АРКАДИЙ. Это нынче в моде! Мужчины, и те стали в обморок падать… Без дела не сижу. С тех пор как наша медицина признала школу нервных патологий, количество больных резко увеличилось.
ОБЛОМОВ (смеясь). Как же так? Следствие вместо причины?
АРКАДИЙ. Не смейтесь, теперь уж и наукой доказано, что причина и следствие в наши дни не имеют связи.
ОБЛОМОВ. Как поживает ваш Сивка? Проверенный в бою деревянный конь?
АРКАДИЙ. Редко мы с ним теперь видимся, все времени не хватает. Пылится в шкапу. (Помолчав.) Я, собственно говоря, вот по какой причине к вам заехал, Илья Ильич… Ведь я нашел название вашей болезни!
ОБЛОМОВ. Да ну? И как же ее звать? Эники-беники?
АРКАДИЙ. Да ведь я серьезно! Теперь я с полной ответственностью говорю вам, что готов назвать вашу болезнь по имени!
ОБЛОМОВ. Зачем? Не все ли равно, как она называется? Да я сам могу вам сто болезней выдумать. Вот, извольте, – жмырь и голядка! Можно и порошки к ним выдумать, только лечи – деньги рекой! Всяк у себя жмырь найдет, и голядка у каждого второго. Можно клинику открыть!
АРКАДИЙ. Полно вам, я серьезно!
ОБЛОМОВ. Я не верю больше в слова, доктор. И в названия тоже. Вот один философ недавно сказал, что – Бог, мол, умер… И что с того? Ведь это одни слова, никто немчуренку не поверил! А я, в свою очередь, возьму да скажу – человек умер! И что с того? Вон их сколько на улице, никак не переведутся…
АРКАДИЙ. Ваша болезнь называется – TOTUS.
ОБЛОМОВ. Что это значит?
АРКАДИЙ. Это редкая болезнь, с нею уж никого почти не осталось. Наверное, вы один и есть. Все остальные – pēle-mēle, tutti-frutti, смесь, ни то ни се. Но это и позволяет им выжить. Я должен сказать вам прямо, ведь мы с вами старые друзья… Мужайтесь, Илья Ильич… Ваш диагноз несовместим с жизнью, и прогноз практически нулевой… Вы скоро умрете.
ОБЛОМОВ. Как, вы говорите, она называется? Эта болезнь? Totus? Заморочили вы меня своей латынью… Непонятно мне. Что есть – Totus?
АРКАДИЙ. Целый. Целый человек. Такой жить не может.
ОБЛОМОВ (после паузы). Понятно. Спасибо. Хорошо, что не врете. Так лучше. И эти глупости с врачебной тайной… Хорошо, что не соблюдаете. Тоже спасибо. (Пауза. Усмехнулся.) Значит, Pēle-mēle – жить будет? И Tutti-frutti – тоже? Полчеловека, четверть-человека, осьмушка и одна шестнадцатая – все живы… А бедный Totus – нет?
АРКАДИЙ. Нет.
ОБЛОМОВ. Я же говорил – человек умер… (Дрогнувшим голосом). Ну и ладно.
(Громко.) Не хотите ли чаю? (Кричит.) Захар! Чаю неси! У нас гости! Агафья Матвеевна! Пирогов несите! И водки! Ваня! Маша! Идите сюда! Где вы все?
АРКАДИЙ (пятясь к двери). Нет-нет. Спасибо. В следующий раз. Некогда. Всего хорошего. Еще увидимся. Все будет хорошо. Заеду как-нибудь. Не забывайте.
ЗАХАР. Опять помянул его сегодня, царство ему небесное! Этакого барина отнял Господь! На радость людям жил, жить бы ему сто лет… Вот сегодня на могилке у него был. На Охтинском кладбище, между кустов лежит, в самом затишье. Как приду, сяду да и сижу; слезы так и текут… Этак-то иногда задумаюсь, притихнет все, и почудится, как будто кличет: «Захар! Захар!» Инда мурашки по спине побегут! Господи, храни его душеньку! Никто не видал, как умер, и стона предсмертного не слыхали. Без мучений. Удар, говорят. Ел мало, из кресла не вставал, все молчал, а то вдруг заплачет. Чувствовал смерть. Утром Агафья Матвеевна принесла ему кофе, глядь – а его уж и нет! Только руку успел прижать к сердцу. Видно, болело. Ваня – хороший мальчик, закончил курс наук, на службу теперь ходит. Маша пошла замуж за смотрителя казенного дома. Хороший муж, строгий. Место-то нынче трудно найти. Один барин попался такой неугодливый – Бог с ним! Раз только и увидал клопа, растопался, раскричался, словно я выдумал клопов! Когда без клопа хозяйство бывает? И отказал. Такой, право!.. Все не то теперь, не попрежнему, хуже стало. В лакеи только грамотных берут. Сапоги сами снимают с себя. Все какие-то фермы, аренды, акции. Что за акции такие, я не разберу? Это все мошенники выдумывают! Нужны им деньги, так и пустят в продажу бумажки по пятисот рублей, а олухи накупят. Тут все и лопнет. Одни бумажки останутся, а денег нет. Где деньги? – спросишь. Нету – учредитель бежал, все с собой унес. Вот они, акции-то!