ЛЁША.
БАБУШКА ТИХОНОВА.
НАТАША.
КОЛЕЧКА.
КТО-ТО.
ОНА.
КТО-ТО. Первая улица Машиностроения – это та, что между Велозаводской и Шарикоподшипниковской. Чтоб не путать с другой, которая между Велозаводской и Волгоградским. Со Второй улицей Машиностроения. Ведь речь не о ней, не о Второй, а как раз о Первой.
Если из центра, то в последний вагон. Метро «Автозаводская». Двадцать шестой троллейбус. Остановка «Типография».
Это сердце Москвы. Здесь я теперь живу. Здесь от всего сердца всякий раз сулишь этому городу – …, в ее, Москвы, грязный, шарикоавтозаводский прокуренный рот!..
Сюда пришло извещение о бандероли, которую я два дня спустя получил на почте, которая еще почему-то работает… с которой сошел на остановке «Типография», которая как раз напротив моего дома… которую распечатал в своей комнате, которую я тогда срочно снял… в которой оказались две ученические тетрадки, которые были исписаны от Некрасова на обложке до правил дорожного движения на обороте… которые я тут же, прислонясь к косяку, прочитал… и которые…
…Когда волнуешься, то обязательно привяжется какое-нибудь глупое словцо, вроде «который», от которого почти уже теряется смысл, от которого не отвяжешься и которое будешь повторять как попугай, пока не замолчишь…
В двух тетрадках с косыми линеечками изложена история, где чаще других мелькает нервно вписанное мое имя.
Проще было бы, конечно, перепечатать из этих тетрадок все, что там есть. Раз человек положил на это уйму времени и сил. Исписывал, высунув язычок и облизывая губы, треугольным своим почерком две ученические тетрадки от Некрасова на обложке до правил дорожного движения…
Но я сам был среди участников описанной треугольным почерком истории, которая в действительности произошла в моей жизни. И я свидетельствую, что все здесь, от Некрасова до дорожного движения, все здесь ложь!.. Все, от Некрасова до гаишных правил! Подмена и шулерство!..
Хозяин треугольных букв предстает изящным и ироничным, обаятельным и обольстительным, с нервной улыбкой на тонком лице, с тяжелой голубой веной посереди лба…
Но ведь я видел этого человека! Он – оборванец, никто больше!.. Черты лица его мелки и суетливы, и улыбается он нехорошими зубами.
Нет-нет!.. Я не должен о нем говорить ничего. Лгать, как он, входить из крайности в крайность, перечить треугольным буквам – я не стану…
Ни слова о нем!.. Ведь стоит мне заговорить, как сорвется у меня что-нибудь вроде «оборванца» и т. п. К чему это? И что теперь это может изменить в моей жизни? Короче: его зовут Лëшей.
Некто Лëша. Лëша себе и Лëша.
Это он, Лëша, треугольными буковками исписал от Некрасова до… Это его идиотским почерком (любой графолог!..) накарябано на бандерольной обертке: Первая улица Машиностроения, 109088, Москва… Которую я … в ее прокуренный, автозаводский щербатый рот!..
ОНА. Не нужно дуть в ухо.
ЛЁША. Я не дую. Я дышу.
ОНА. Дышать лучше в шею.
ЛЁША. Так?
ОНА. Чуть ниже. Если можно.
ЛЁША. Мне холодно.
ОНА. Одеяло короткое.
ЛЁША. Узкое, а не короткое.
ОНА. Узкое, правильно. Я вдруг забыла – как будет правильно.
(Испугалась.) Что это у тебя?
ЛЁША (тихо). Это у меня колено.
Что ты скажешь мужу?
ОНА. Что-нибудь.
ЛЁША. Он… Он хороший? Или – нет?
ОНА. Ты лучше. Лучше. Лучше.
Не спи.
ЛЁША. Почему?
ОНА. Мне жалко времени.
ЛЁША. Сколько сейчас?
ОНА. Не знаю. Часы где-то на полу. Сейчас!.. Сигареты вот…
ЛЁША. А спички?
ОНА. Зажигалка. С серебряным шариком на конце…
ЛЁША. Что ты скажешь мужу?
ОНА. Ф-фу, как ты меня испугал! Я думала, что ты заснул. Не знаю. Я после придумаю. Не хочу сейчас. Ну вот же они. У тебя на руке. Часы.
ЛЁША. Забыл.
ОНА. Сколько там?
ЛЁША. Еще можно заснуть.
ЛЁША (с выдохом). А хочется!..
Особенно когда видишь чужое!.. Тогда как-то уж совсем сильно хочется. Когда, знаешь, в окнах напротив – живут двое… Лето, они одни в пустой квартире, где гуляют сквозняки, и неделями они не выходят из дома. А другой человек бросает все свои дела и сутками, неделями, встав на коленки и положив локти на подоконник, смотрит в эти окна, где даже шторы задернуть им не приходит в голову… Потому что тебя – нет! (Ударил кулаком по кровати.) А я есть! Я есть в самом полном виде. Со всеми своими подробностями!.. Я стою на коленках возле подоконника, и у меня слипаются глаза от усталости, и очень хочется выпить крепкого чаю. Которого в доме нет! (Удар кулаком.) Потому что еще два дня назад я за ним не сходил, мне было некогда выбежать в магазин.
НАТАША (Наташа присела к нему на кровать, нежно). Это, Лëша, зависть.
ЛЁША (злобно). Да.
НАТАША. Чужое всегда лучше.
ЛЁША. Да.
НАТАША. Чужое прилипчиво. Об него потрешься, и тебе что-нибудь будет.
ЛЁША (тоскливо). Да.
НАТАША. Так моя бабушка говорила. И после этого появилась – она?..
ЛЁША. Да. Тогда появилась – она.
НАТАША. Давно?
ЛЁША. Не очень. А что?
НАТАША. Интересно.
ЛЁША. Мне тоже.
НАТАША. Надолго?
КТО-ТО. Эту Наташу я знал когда-то. Нет сил и времени говорить о ней подробно. А если коротко, то она просто сука. У нее с Лëшей что-то было. Не хочется сплетен, но было. То после бутылки вина, то трамвай уже не ходит. Все само по себе и кончилось. Еще бы, такие друг другу не интересны!..
НАТАША. Знаешь, я не хотела тебе раньше этого говорить… Нужно, Лëша, поменять тебе жизнь. Пора! Ты уже пожил, погулял, устал… Я думаю, что теперь – пора! Жениться тебе, конечно, невозможно…
ЛЁША. Почему?
НАТАША. На ком?!. Ты погляди вокруг – ну никого же, никого! Одна дрянь незамужняя осталась. Все приличные давно уже замужем. Или женаты.
Я правду тебе говорю, как другу друг. Этот вопрос мною проплакан. У тебя есть единственный выход: увести у кого-нибудь приличного – жену!
(Раздельно.) У приличного человека – увести жену!.. Но она здесь особой роли не играет. Постарайся сразу встретиться с ним, с ее мужем. И пусть он тебе глазки не строит, есть вещи важнее! Смотри на его воротничок. Потом на штаны. И что у него с ширинкой?.. Случайно урони со стола спички и там внимательно осмотри его ботинки и особенно – носки!
ЛЁША (с живым интересом). А что мне его носки?
НАТАША (строго). Носки – это вещь!
ЛЁША (серьезно). Ты скажи, я пойму.
НАТАША. Видишь ли, есть такой особый язык: воротничок, носовой платок, штаны и ширинка, носки… А еще есть: полотенчики, посудные губочки, есть досочки для разделки мяса, рыбы и овощей… Это особенный язык! И лучше сначала все это осмотреть, чтобы потом не жалко было. Видишь ли, так получается, что посудное полотенце или губочка для мытья посуды каким-то непостижимым, но очень простым способом связаны напрямую с чувствами, со страстью… Как и носки ее мужа.
ЛЁША. Да, я понимаю.
НАТАША. Обычная история: кроткая нежность, а после – кухонный визг с омерзительными всхлипываниями. Потом – зубками мелко стучать о рюмочку с каплями Морозова… И вновь кроткая и самоотверженная любовь! Где же благородная ровность отношений?! Нечистоплотные отношения. Но если бы ты до этого неторопливо посмотрел на ее посудное полотенечко… Все еще могло бы быть иначе!
ЛЁША. Ты ужасно смешно говоришь. И все это правда. Ужасно.
НАТАША. Я не говорю, я плáчу. Если ты можешь это заметить.
Это ее зажигалка?
С серебряным шариком на конце. Красиво. Подарила?
Я ее знаю. Мы учились в одной школе. Только я в «Б», а она в «А». Я за ней наблюдала. В институте я про нее спрашивала. И подруг я ее знаю. Я все про нее знаю. А она про меня – ничего. Это приятно. Мне про нее интересно.
ЛЁША. А что?
НАТАША. А у нее всегда все хорошо. Мне вот и интересно – будет ли у нее когда-нибудь все плохо? Вот такой у меня интерес.
У нее, Лëша, очень-очень-очень хороший муж. Очень приличный человек. В полном порядке. И у него тоже – все всегда хорошо.
Я пойду?
Зайду как-нибудь.
КТО-ТО. Бабушка Тихонова – Лëшина соседка по коммуналке. Хотя по возрасту она и бабушка, но по манерам и всему прочему – Тихонова. На ней всегда аккуратные блузочки под ремешок. А если гулять, то – шляпка.
В отличие от других, никакой неприязни она у меня не вызывает. Идя по следам всей этой истории, я пришел однажды к ней, и она напоила меня чаем. А поняв, что у меня высокая температура, она тут же выставила меня за дверь, сунув мне в руки крошечную баночку с малиновым вареньем.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Левая кладовочка – моя! Роксана заняла ее наглостью своей и моим попустительством! Ты тоже так считаешь, что левая кладовочка моя? Или нет?
ЛЁША. Я так считаю.
БАБУШКА ТИХОНОВА. А можешь сказать это Роксане?
ЛЁША. Я ей уже говорил.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Когда от меня ушла кошка, меня охватило безразличие к жизни. Видя, что я из‐за кошки переживаю, что даже как-то элементарно опустилась, Роксана вырвала из меня слово, что левая кладовочка – ее. Я подумала: кошки нет, а в квартире по-прежнему висит вопрос: чья это кладовочка? И я махнула рукой…
ЛЁША. И правильно. Нервы.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я не выношу повисшего вопроса! Нельзя же, чтоб жизнь останавливалась из‐за чьих-то претензий. В таких случаях я первая махаю рукой, претензии снимаются, и жизнь идет своим чередом… Я всегда привожу этот пример – Лидия Перова. Она украла у меня жизнь. И что же? Я всегда вспоминаю ее с живым интересом, без всякой злобы. А потому что я первая махнула тогда рукой.
Она приехала сразу после войны, на ней были грубые башмаки и беретик. Тогда у всех были фанерные чемоданы, а у нее не было. У нее ничего не было, но был жадный взгляд. Лидия Перова была интересна тем, что ничего не умела. Когда она жарила картошку – я смеялась! И тогда я ей объяснила, как ей не быть простотой! Совсем простые женщины накрывают картошку крышкой, когда ее жарят. Это была Лидия Перова! И от этого картошка делается вспотевшая, а мокрую картошку есть неприятно. Я научила ее жарить без крышки, с хрустящей золотой корочкой. Лидия Перова была удивительно переимчива! Как светлить волосы перекисью, она научилась сама. Она просто подглядывала за мной и научилась. Осветленные волосы чрезвычайно изменили ее внешность! А когда она тайком научилась у меня делать валик из волос – Лидию Перову узнать было уже нельзя! Я чувствовала себя под прицелом, каждое мое движение тщательно изучалось и бралось на вооружение. Потом было еще многое: и плечики под кофточку, и яблочный пирог – шарлотка, и в сумочку побрызгать духами, а ресницы покрасить «с накрапом»… И настал день, когда все это: картошка, перекись, валик из волос, плечики, шарлотки, папироски из мундштука – все это внезапно показало окружающим неоспоримое ее, Лидии Перовой, надо мной превосходство!.. И тогда мой жених, молодой человек, который умел чинить проводку, моряк из Архангельска, – он взял ее под руку и увез в свой туманный Архангельск. Невзирая на предварительную нашу с ним договоренность, что в Архангельск еду я!.. И хотя она украла тем самым всю мою жизнь, я вспоминаю ее с интересом, безо всякой человеческой злобы.
НАТАША. Зажигалка с серебряным шариком на конце. Красиво. Значит, подарила?
ЛЁША. Да. И монетку с английской королевой.
НАТАША. Так вот, о ее муже. У него всегда все хорошо. Он в полном порядке.
ЛЁША. Что у него с ширинкой? Не забывает пуговки застегивать?
НАТАША. У него нет повода для рассеянности.
ЛЁША. Теннис?
НАТАША. Гольф.
ЛЁША. Понятно. Тех, кто бегает по утрам, – ненавижу.
НАТАША. Я не говорила тебе об этом. Но именно на него я потратила напрасно четыре года своей жизни. Он украл у меня четыре года. Я любила его. Я бывала везде, где бывал он, я шла по его следу. У мужчин нет других чувств, кроме привычки, – это известно. У них вообще ничего нет. И у меня была простая цель: его глаз должен привыкнуть к тому, что я – рядом, всюду, всегда. Главное, не уставать. Я падала от усталости и читала на ночь «Серую шейку».
ЛЁША (смеется.) Полынья замерзает, а рыжая лиска сидит на краешке и ждет! Бедная уточка. Я над ней в детстве плакал.
НАТАША. Кому-то Агата Кристи, у кого все хорошо. А мне Мамин-Сибиряк, ласковое имя какое…
ЛЁША. Чем кончилось?
НАТАША. Он женился. Что особо интересно для тебя – женился на ней. Тогда я подарила «Серую шейку» соседкиной девочке, надела фланелевую ночную рубашку, густо намазала лицо кремом и, включив ночник, стала читать Агату Кристи.
Я выросла среди злых сестер. Старшая – умница, младшая – красавица. А средняя – я. Мандарины, вишневый компот и куклы с закрывающимися глазами – это было не мне. Когда звонили мальчики – это не меня. Я сама им звонила. Я все с ними сама делала. А они от меня бежали врассыпную. Злые мои сестры говорили: «Мазила! Ты – мазила!..»
ЛЁША. Жалко тебя.
НАТАША. Знаешь, чем он еще особенно замечателен?
ЛЁША. Еще?! Чем?!
НАТАША. У него пальто.
ЛЁША. Ну и что?
НАТАША. Дорогое драповое пальто цвета маренго.
ЛЁША. Что это значит: маренго?.. Что за цвет? Я не знаю! (Впал в беспокойство.)
НАТАША. Возьми словарь.
Оставь!.. Маренго – это черный с серым отливом. Слегка пыльный цвет. Оттенка слабого жемчуга.
ЛЁША (шепчет). Маренго. (Насвистывает.)
КТО-ТО. Противно насвистывать, как и запихивать обгорелые спички в коробок, – это привычки оборванца. И я не обращал бы на это внимания, если б не одно обстоятельство. Если оборванец вдруг начинает свистеть, то это означает, что он задумал что-то недоброе, и никто его в этом не остановит.
Поэтому здесь я вынужден остановиться и обратить внимание актера на этот свист самым решительным образом. Необходимо даже условиться, заключить договор: если оборванец свистит…
КТО-ТО. Не нужно думать, что оборванец – это внешний вид. Вид у них приличный, чистенький. Их выдает выражение глаз. Особенно когда оборванцы уверены, что никто на них не смотрит.
Колечка тоже оборванец, только тихий. Обманул он меня тем, что умел хорошо молчать. «Такого понимания и сочувствия я еще не встречал…» – наивно думал я, потому что в те дни мне так не хватало сочувствия… Колечка – ничтожество.
КОЛЕЧКА. Черный молодой кот в белых гольфиках! Очень независимый. Я его прикармливаю. Вдруг он ко мне жить придет?
ЛЁША. Зачем тебе это? Куда-нибудь поедешь – что с ним тогда делать?
КОЛЕЧКА. Куда это я поеду? Мне некуда ехать. И незачем. Куда это я поеду, что ты придумал? Ничего придумывать не нужно. Можно навредить. Я однажды придумал угловой диван. Отчего рухнула вся моя жизнь. Это была идея, а не для того, чтобы – сделать. Идею я всем рассказывал, к нам даже в гости ходить стали – послушать про угловой диван. И очень хвалили. И вот пришел к нам однажды Валера, зубной техник. И тогда я рассказал гостям идею углового дивана, руками показал: вот так вот и так расчертил. Все очень хвалили, один Валера меня не похвалил. Он как будто мимо ушей пропустил, я даже обиделся на него за это. Зачем, думаю, и звать-то таких? Вдруг зовет он нас с женой – у меня тогда была жена – в гости. Приходим.
ЛЁША. А там – диван.
КОЛЕЧКА. Ты догадался.
ЛЁША. Подлец.
КОЛЕЧКА. Он украл мою идею. У жены с Валерой пошел сочувственный разговор: кто-то, мол, говорит, а кто‐то – делает. Я взял шапку и ушел.
ЛЁША. Что потом?
КОЛЕЧКА. Рухнула вся моя жизнь.
ЛЁША. Что-то у тебя, Колечка, со штанами не в порядке. А если застегнуть на все пуговки? У тебя есть другие штаны?
КОЛЕЧКА. Но ничего хорошего из этого не вышло. Моя жена – которая теперь стала его – включилась в зубное его дело. Перенимала она легко, и однажды все его клиенты перешли к ней, потому что протезы делала она лучше. Она отняла у него зубное дело, а он за это перестал с ней разговаривать и спать. И она его выгнала. Он спился. Теперь у него ботинки на босу ногу.
ЛЁША. А жена что?
КОЛЕЧКА. У нее все хорошо. Я, говорит, теперь мужчин сама себе выбираю по форме ногтей и рисунку рта! Ногтей у последнего я не видел, он руки все кулачком держал. А по рисунку рта… Он мне не понравился.
Ты «Смерть Ивана Ильича» читал?
ЛЁША. А что?
КОЛЕЧКА. Не читай.
ЛЁША. Почему?
КОЛЕЧКА. Не надо.
Кто прочитает – умрет. Злой старик Лев Толстой. Чайковский прочитал и умер. Крамской читать только стал и тоже умер. Стасов. Нина из второго подъезда. Такое сцепление слов специально им сделано, чтобы читающий человек – опростал место. Это он так сказал, не я, – «опростать, мол, место». Прочитаешь, начнешь кричать на букву «у» и умрешь.
У тебя есть Толстой?
ЛЁША. Есть.
КОЛЕЧКА. Где?
ЛЁША. Вон.
КОЛЕЧКА. Не читай. И не свисти больше в доме, это очень нехорошо.
ЛЁША. Хорошо.
ЛЁША. Я всегда хотел монетку с английской королевой.
ОНА (рассмеялась). Я тебе подарю.
ЛЁША (сел на кровати). У тебя есть? Правда?
ОНА. Где-то валялась.
ЛЁША. Как это – валялась?!! У тебя всегда все валяется! Ничего не лежит по своим местам. Так нельзя! Нужен же какой-то порядок, в конце концов!
Не смешно! Потом все пропадает. Все, что плохо лежит, все в конце концов пропадает. Неужели это не понятно? Неужели не жалко?..
ЛЁША (лег). Еще можно заснуть.
ОНА. Можно я задерну шторы?
ЛЁША. Зачем?
ОНА. Мне кажется, что кто-то смотрит сюда.
ЛЁША. Кто?
ОНА. Не знаю. Кто-то.
ЛЁША. Пусть смотрит. Спи.
КТО-ТО. У нее был хороший дом, где были хорошие и плотные шторы на окнах. Глядя на эти окна, кто-то мог подумать: какая хорошая, теплая и уютная жизнь за этими шторами! По вечерам она долго говорила по телефону ни о чем. А это – когда ни о чем – хороший признак благополучия жизни… Когда долго-долго о том лишь, что никак не хочет идти в рост лимонное деревце, упрямо медлит себе в глиняном, шершавом и теплом горшочке… Это очень хорошо. Пусть бы до бесконечности медлило лимонное деревце в своей чахлости! Господи, как это было бы хорошо!..
Самой большой неприятностью в этой теплой жизни может быть лишь одно: однажды взять и уйти в ночь… Гулкая лестница, где темно и грязно по углам. Тяжелая и влажная уличная дверь, вся в подтеках и мелких капельках. И – чтоб не по плечу!.. Быстро увернуть его, и пусть останется позади удар дверью и вой злобной, нерастяжимой пружины. На улице ветер. И противно станут гаснуть одна за другой спички. А зажигалки с серебряным шариком на конце теперь нет. Но это все о другом: о двери и пружине, о чьем-то больном плече, о противно гаснущих спичках на ветру. Это все о другом…
ЛЁША. Хочется чаю, крепкого, красного и очень-очень сладкого… (Вздохнул.) Я всегда хотел, чтобы меня звали Сашей. А меня назвали Лëшей. Маленьким я все хотел переменить имя. А потом почему-то мне стало все равно. Лëша себе и Лëша.
Чем Саша лучше Лëши? (Лег на кровать.) Маленьким я хотел больше всего на свете – монетку с английской королевой. И еще китайский фонарик. Я видел такой у одного мальчика. Я думал: вот Новый год и мне все это подарят. А мне дарили ботиночки, рубашки, новый ранец и книжку «Республика Шкид». И я ждал следующего Нового года.
Кому-то дарили, а мне нет. У кого-то получалось, а у меня – нет. (Посвистел.) Мне тридцать два года, а у меня нет китайского фонарика. (Взял из шкафа книгу. Открыл и прочитал.) Лев Толстой. «Смерть Ивана Ильича». «…В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете…»
Не буду читать. (Захлопнул книгу.) Потому что – скучно. (Бросил книгу. Упал на кровать. Полежал какое-то время без движения.) Как это глупо, смешно – опростать место. Места вокруг полно… (Снова лег. Щелкает зажигалкой.) Какой длинный, красный, ровный язычок пламени. Горячий и мягкий. И серебряный шарик на конце, который так быстро нагревается от ладони. А приятно все-таки, когда не шершавый коробок со спичками, с вечно обламывающимися спичками. Которые никогда с первого раза. Которые потом запихивают, обгорелые, обратно в коробок, – плохая привычка.
Хочется крепкого, красного и очень-очень сладкого чаю. И в белых гольфиках кота на колени. Агату Кристи на ночь. И пусть левую кладовочку Роксана немедленно отдаст, а то… И – китайский фонарик. (Посвистел.) Пустяковые, глупые, лишние вещи… Кто же их так аккуратно собрал и унес?.. Мандарины и вишневый компот забрали себе злые сестры… А злой старик Лев Толстой…
Валера украл идею углового дивана. И Колечкину жену, которая украла у него зубное дело. А Лидия Перова украла жизнь. (Свистит.) Кто же это в потемках так неслышно ходит? С китайским моим фонариком в руках? И все смотрит-смотрит: что где плохо лежит? А поскольку все лежит, действительно, плохо… чрезвычайно скверно, ужасно лежит, никому не нужное… (Свистит.) Кто же это – в хорошеньких ботиночках? И в пальто.
Цвета маренго.
(Тихим голосом.) Не кладите трубку. Ваша жена спит с неким Лëшей.
Какая разница – кто говорит? Главное, что ваша жена… Твоя жена, ведь теперь мы с тобой на «ты»…
Так вот, твоя жена спит с неким Лëшей. (Положил трубку. Закурил.)
КТО-ТО. Ремарки редко замечают, их часто вычеркивают из роли артисты, а зря. Особенно если задуматься о том, кто их пишет… Он невидим, он никто, но он свидетель всему и очевидец. Жаль, что допросить его нельзя. Ведь это он во всем виноват – видел и не остановил…
КТО-ТО. Потом она рассказывала мне это так: среди ночи услышала она свист и очень испугалась. По привычке старых людей она подумала, что это вор вора высвистывает, чтобы вдвоем сподручнее было грабить квартиру. Но это свистел Лëша. Утром она деликатно сказала ему, что свистят в доме одни только злые татары, что денег, мол, в доме не будет у тех, кто свищет, и счастья тоже. Но что ему счастье? Разве такие, как он, понимают полное значение этого слова?
БАБУШКА ТИХОНОВА. О том, что левая кладовочка моя, я могу говорить лишь по утрам. К вечеру я замолкаю. Иначе – пропала ночь.
ЛЁША. Бессонница? У меня тоже.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я перечитала все письма от Лидии Перовой, ведь она писала мне все эти годы. И хотя она украла у меня жизнь, я всегда аккуратно отвечала на ее письма. Теперь мне нечего больше читать по ночам.
ЛЁША. Но ведь книги. Книг-то у меня полно.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я не люблю читать про чужих людей, я их не знаю. Другое дело Лидия Перова.
Я все слышу. Это очень нехорошая привычка.
ЛЁША. А что же мне делать?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Когда пришло письмо от Лидии Перовой, я поехала в туманный Архангельск, где увидела всех персонажей сразу. Мой жених, а ныне муж Лидии Перовой, показался мне очень веселым. И только потом я поняла, что он все время выпивши, а раньше, когда он был моим женихом, осуждал тех, кто выпивает. Я пожарила им картошку, и тогда Лидия Перова расплакалась. Я увидела причину: Лëля из Челябинска. Она приехала из своего дымного Челябинска с тем, чтобы выйти замуж за моряка, но свободных моряков больше не было, а за инженера идти ей было стыдно. Она сняла комнатку у Лидии Перовой и стала в ней жить. А потом муж сказал Лидии Перовой, что брови она, Лидия, красит неправильно. Лидия Перова не придала этому значения. Но когда муж сказал Лидии Перовой, что напрасно она не делает маникюра, Лидия сразу же попыталась Лёлю из Челябинска выкурить. Но оказалось, что та уже вписалась, а ответственным квартиросъемщиком был Лидин муж. Тогда Лидия Перова выписала меня, как бывшую невесту ее мужа, с тем чтобы я повлияла на него в смысле Лёли из Челябинска. Но об этом говорить со мною он не стал. Тогда я рассмотрела эту Лёлю из Челябинска и поняла, что Лидия Перова проиграла. У Лёли был болоньевый плащ и прическа «бабетта», а глаза она красила по-восточному, рыбкой. Говорила она так нежно, как будто у нее астма, так говорила тогда только Доронина.
ЛЁША. Кто это?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Теперь такую артистку никто не помнит, а тогда ей подражали все. Лёля называла Лидиного мужа чуваком и говорила ему – старик!..
ЛЁША (смеется). Что это означает?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Теперь так разговаривают очень пожилые люди, поэтому ты такого не можешь знать. Она пела под гитару песенки Окуджавы.
ЛЁША. Кто это?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Ты не знаешь, а старые люди его песенки хорошо помнили. Конечно же, Лидия Перова пробовала серьезно заболеть, чтобы привлечь внимание мужа. Она даже специально подготовила и сделала себе нервный обморок и экзему. Но муж посоветовал ей заботиться о здоровье и ушел жить в комнатку к Лёле из Челябинска. Кому же приятно, что у тебя в комнате нервные обмороки и тем более – экзема. Тогда Лидия Перова стала подволакивать ногу, но и это не спасло дела. Они переписали квартиру на себя, а Лидию попросили. Они выставили ее прямо с подволакивающейся ногой, так что Лидия вынуждена была приволакивать ее, пока не зашла за угол, потому что они, муж и Лёля из Челябинска, наблюдали за ней из окна. Поселившись у меня, она тоже пыталась показать, как подволакивается у нее нога, и экзему показывала. Я сразу решительно сказала ей, что нога – пусть! А экзему я прошу немедленно убрать, потому что не выношу в своем доме никаких кожных заболеваний. Экзему Лидия тут же отменила, а ногу еще некоторое время подволакивала, особенно когда ей становилось грустно от той ошибки, которая случилась у нее в жизни. «Видишь, Лидия, – сказала я ей, – ничего хорошего не получилось из того, что ты украла у меня жениха!» И Лидия Перова согласилась с этим. «Той тоже плохо будет, Лёле из Челябинска, – сказала она, – потому что нельзя безнаказанно так жулить и подворовывать. В бога я, конечно, не верю, но думаю, что есть кто-то, кто всех жуликов записывает в особую тетрадочку. И мне кажется, что она – синего цвета!» Так сказала мне тогда Лидия Перова, и мы стали с ней жить дружно, а нового мужа взяла она у своей двоюродной сестры. «А как же, – говорю я ей, – синяя тетрадь, куда все записывают?» Она на это лишь рассмеялась и сказала, что никакой такой особой синей тетради нет, что все это она сама выдумала от злости.
ЛЁША. Синяя тетрадь. Кто же это в ней пишет?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Ленин. Он туда всех жуликов, все-все записывает.
ЛЁША. Алле!.. Здравствуй, это опять я. Нет-нет, ты не бойся, ничего я тебе плохого сказать не хочу! Я просто так звоню. От нечего делать. Что-то мне скучно стало. Что-то тоскливо. Не клади, пожалуйста, трубку!.. Я очень тебя об этом прошу! Ты ведь и сам так однажды кого-нибудь будешь просить, а он бросит трубку, и ты останешься один. Совсем-совсем один…
Что ты молчишь? Скажи мне что-нибудь. Я ведь тебя совсем не знаю, мне все про тебя интересно! Как ты спишь – на боку или на животе? Я на животе, а ты?.. Постой – постой, не бросай трубку! Скажи только одно, ты коленку из-под одеяла высовываешь, когда тебе жарко? Я всегда высовываю, а ты?.. Не кричи, не надо! У нас с тобой так мало времени!.. Я пью чай с одним кусочком сахара, а ты? Я вздрагиваю во сне и щелкаю зубами, когда засыпаю, а ты?.. Постой, посто… (Положил трубку на колени.)
А букву «т» я пишу так, что ее можно перепутать с буквой «ш»… Обидеть человека очень легко, ведь это минутное дело: бац! И обидел… А все обиды записываются в синюю тетрадочку… Пусть Ильич макнет теперь свое перышко в чернила и бисерным своим, припадочным почерком запишет против сегодняшнего числа: «он меня обидел».
НАТАША. Так вот, о ее муже. У него все плохо.
ЛЁША. Что такое?
НАТАША. На остановке двадцать шестого троллейбуса – остановка «Типография» – я увидела его случайно. У меня даже во рту пересохло.
КОЛЕЧКА. Так бывает.
НАТАША. Так было со мной всякий раз, когда я его видела. У него все плохо. Он был мертвецки пьян.
Сначала он стоял ровно, как все. А потом вдруг перегнулся пополам и его стало рвать. Ведь он же не пьет. Все сразу расступились, кто был на остановке двадцать шестого. А я подошла к нему и спросила: «Ну что, тебе плохо?» Он сказал: «Мне очень плохо». И хотя в этот момент подошел наконец двадцать шестой троллейбус, я осталась возле него. Мы были вдвоем на остановке. Я думала: «Вот он. Я его любила. Он украл у меня четыре года моей жизни. И что мы в конце концов видим?» Пальто на нем было грязное, в каких-то белесых подтеках. Меня поразила страшная его небритость, в этом было что-то уголовное. Когда его вырвало еще раз, он сел на асфальт и заплакал. «Что ты плачешь?» – холодно спросила я. «Мне плохо, а кому-то хорошо!» – ответил он. Когда он начинал плакать громко, я говорила ему «тише!», а когда его начинало рвать, то я чуточку отходила в сторону. Вновь собрался народ, и одна женщина сказала: «Безобразие!» Он улыбнулся ей жалкой улыбкой, и лучше б я этого не видела. Тут подошел к нему другой пьяный и, обняв его за плечи, помог влезть в троллейбус, который как раз подошел. Следом за ним вошла я. «Привыкай!» – сказала я ему шепотом. И он шепотом ответил: «Привыкну». Другой пьяный, держа его под локоть, сказал мне, что я – сука. А он стал громко икать. Я заплакала и вышла из троллейбуса, хотя это была и не моя остановка.
ЛЁША. Теперь – ты.
КОЛЕЧКА (волнуясь). Я сделал так, как ты велел. Пошел, разыскал и внимательно его рассмотрел. Все у него очень хорошо! Вы, Наташа, когда его видели?
НАТАША (холодно). Вчера вечером. Очень поздним вечером.
КОЛЕЧКА (сильно волнуясь). А я сегодня. Сегодняшним ранним утром. Он вышел из подъезда без двадцати восемь и закурил. Потом подошел к газетному киоску и купил свежие газеты. Две простые и одну на английском. Потом он достал ключи от машины и два раза подкинул их на ладони, как это бывает в кино: солнце, пальмы, «Коламбия-Пикчерз» – два раза подкинуть на ладони ключи!
Я такого пальто никогда не видел. Никогда и нигде, очень впечатляющего цвета.
Он выбрит до синевы. У него очень прямая спина. Он запоминается. У него красивая форма ногтей. И по рисунку рта он мне чрезвычайно понравился.
ЛЁША (Наташе). Тебе очень хочется, чтобы – все было плохо? Ты хочешь событий?
НАТАША (без выражения). Что видела, то видела.
ЛЁША (повернулся к Колечке). Ты любишь, когда – все хорошо?
КОЛЕЧКА (с жаром). Я от себя ни слова не прибавил!
НАТАША (задумчиво). Он икал и плакал. И я тоже заплакала, но это были сладкие слезы. Вот так-то, думаю, по справедливости! Всем сестрам по серьгам – так моя бабушка говорила.
КОЛЕЧКА. Я тоже обрадовался после такой красивой картины. Я пошел себе домой, чуть прискакивая в шаге, как ходил только в четырнадцать лет, потому что в пятнадцать…
ЛЁША (перебил его). Я тоже рад. Я докажу, что я тоже могу быть хорошим.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Когда раздался звонок и вошла Лёля из Челябинска, я с порога сказала ей, что Лидия Перова попала под трамвай. Смерть Лидии Перовой не поразила ее молнией, как поразила меня, а наоборот. Она знала об этом и сказала, что это Лидина двоюродная сестра, у которой та напрасно увела мужа. Лёля из Челябинска произвела на меня чрезвычайно странное впечатление своим остановившимся взглядом. Когда я спросила – где ее муж, бывший мой жених, а потом муж Лидии Перовой, она ответила, что этого мужа она прогнала. Он плакал и упирался, не желая никуда от Лёли идти, но та была непреклонна. Заперев за ним двери, она тут же уволилась с работы. Заперла квартиру на ключ и снесла его в жэк, сказав, что те могут пользоваться жилплощадью как им самим вздумается. «Куда же вы, Лёля, теперь?» – спросила я ее. «Поеду в свой дымный Челябинск!» – ответила она и, зайдя на минуточку в туалет, тут же уехала в Челябинск.
ЛЁША. Что же с ней случилось?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Закрыв дверь спиною, я умоляла ее сказать, но все было напрасно. Она отодвинула меня в сторону и уехала.
ЛЁША. Но почему, почему?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я хотела спросить у ее мужа, моего бывшего жениха, но выяснилось, что он много пил и, будучи моряком, упал за борт. Прошло три года. Ты любишь, когда так говорят?.. Я обожаю, мне сразу становится интересно. Прошло три года, и я узнала все: Лёля почувствовала, что в воздухе пахнет воровством, что мужа у нее скоро уведут. Первым делом она пошла в партком кораблей узнать, как ведет себя ее муж в плаванье. Там сказали, что он пользуется авторитетом и очень устойчив в море. Но это не успокоило ее. Она начала следить и караулить – куда он ходит? Она проверяла у него карманы и внимательно читала его записную книжку. Она не находила ничего, и от этого ей становилось только хуже. Параллельно с этим Лёля открыла войну у себя на работе против женщин, которым нравилось ее выгодное место. Она записывала их опоздания и случаи частных разговоров по телефону, угрожая, что она такой блокнотик опубликует. Третий фронт открыла она против соседей, которые остро нуждались в жилплощади. Она проверяла у них плату за свет-воду и, не веря им, ползала по лесенке вверх сверять счетчики. В результате нервы ее не выдержали, она перестала спать, похудела и почернела, у нее открылось подергивание век. Не выдержав чудовищного человеческого напряжения, она выгнала мужа, уволилась с работы, бросила квартиру и уехала в свой дымный Челябинск. Прошло три года. И я узнала, что Лёля живет в домике у леса на окраине Челябинска, где не так много дыма. Что мужа у нее нет совсем, а работает она в железнодорожной будке. Зато она спит спокойно и днем веселая, вновь носит «бабетту» и поет песенки Окуджавы, не думая о том, что все это давно вышло из моды.
Кто это все ходит за окном? Я все смотрела, когда рассказывала, – чего это он все ходит и ходит взад-вперед, все по окнам, по окнам?
ЛЁША (даже не взглянул в окно). Просто прохожий. Просто гуляет.
КОЛЕЧКА. Задерни шторы. Или погаси свет.
ЛЁША. Почему?
КОЛЕЧКА. Мне кажется, кто-то смотрит сюда, выслеживает.
ЛЁША. Кто же это?
КОЛЕЧКА. Кто-то. Ходит по улицам и смотрит в чужие окна. Когда у меня начинает болеть затылок, это означает, что за мной кто-то наблюдает из темноты. Я всегда гашу свет по вечерам. Мне делается так легко, спокойно, у меня лицо отдыхает…
ЛЁША. Видишь, на стене висит блюдечко? Тонкое фарфоровое блюдечко, я специально его повесил. Если кто-то смотрит сюда, то видит это блюдечко и думает: как хорошо в том доме, где висит такое тонкое блюдечко!..
КОЛЕЧКА. Какой ты хитрый! Я бы никогда до этого не додумался! Я теперь тоже повешу у себя тонкое фарфоровое блюдечко для отвода глаз… А все-таки можно задернуть шторы?
ЛЁША. Нельзя. Почему я должен из‐за кого-то неизвестного мне задергивать шторы и тем более гасить свет?
Я сам люблю смотреть в чужие окна. В чужие окна очень интересно смотреть…
ЛЁША. Здравствуй. Это опять я. (Пауза.) Я звонил тебе, но тебя всю ночь не было дома. Где ты был? (Пауза.) Ты помнишь, что мы с тобой теперь на «ты»? (Пауза.) Я по делу на этот раз. Твоя жена сказала тебе, что будет ночевать у подруги? (Пауза.) Так вот. На самом деле она будет с неким Лëшей в уютной квартире на первом этаже… (Пауза.) Если ты перестанешь ругаться матом, то я продиктую тебе адрес. Взял карандашик? Пиши…
КТО-ТО. Мои комментарии к сценам, в сущности, совершенно беспомощны. Ну что с ними делать потом, когда актеры выучат слова, выйдут на сцену и громко их скажут? Скажут за Лëшу, за Наташу, Колечку и Бабушку Тихонову. А я? А меня, что же, не будет?! Меня, который все это видел, прожил, на своей шкуре, своими руками и т. п. – меня так никто и не захочет выслушать и во всем поверят им?..
Если вы не верите в синюю тетрадь, куда мелко-мелко строчит свои и чужие жульничества Владимир Ильич, то, по крайней мере, дайте возможность сказать, чтоб хотя бы в жизни слов было все справедливо уравновешено, а не то что: я им говорю, а они – уши пальчиками… Я им слово, а они мне два!..
Напечатайте мои слова в программке меленьким шрифтом, только не давайте их говорить актеру с его проникновенным жульническим голосом очередного оборванца Лëши.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Еще вечером я обратила внимание на то, что под окном подозрительно ходит некто. На месте милиции я бы установила так: гражданам не останавливаться на тротуаре, а толпе плавно проходить вперед. Вот что из этого вышло…
НАТАША. Все живы. Окно разбито.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Не люблю звона разбитых стекол.
НАТАША. Ваше поколение должно спокойно к этому относиться.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Дело привычное. А вот что-то не люблю.
КОЛЕЧКА. Валялось у двери в коридоре. Замечательное пальто, теплое какое!
НАТАША. Понятно!.. Собственно, без этого дурацкого пальто все было понятно, но теперь совсем все понятно!
БАБУШКА ТИХОНОВА. Что, что понятно? Что вы знаете, скажите!
КОЛЕЧКА. Все понятно!.. Непонятно одно, Наташа. Кто сказал ему адрес?
НАТАША. Кто сказал ему – все?
КОЛЕЧКА. Кто сказал ему все? Кто сказал ему адрес?
НАТАША. Это вы у меня спрашиваете?
КОЛЕЧКА. У вас. Кто-то сначала назвал ему сам факт, а потом назвал место, время и прочее, прочее…
НАТАША. Это сделала она. Ей нужно было как-то освежить отношения. Чтобы увядший муж встряхнулся для семейной жизни. Так делают все жены. Левак укрепляет брак! А Лëши для них – статисты, инструменты, не более.
КОЛЕЧКА. Боюсь, Наташа, что адресок сказали вы, ведь не зря же вас даже пьяные по троллейбусам называют сукой.
НАТАША. Лëша! Ты слышишь меня?
ЛЁША (хрипло). Да.
НАТАША. Что здесь произошло?
ЛЁША. Большой вопрос.
И нужен длинный ответ. А мне сейчас не до этого. Впрочем… Короче: звон разбитых стекол… Мордобой…
Но не это главное. Всегда и во всем важны подробности! Так вот, когда он упал… А ударив меня, он упал и сам… С него слетел ботинок.
И тогда я увидел, что носок у него – рваный!
КОЛЕЧКА. И что?! Что дальше?!
ЛЁША. Все. Это главное.
КОЛЕЧКА. Носок – носком! Это не важно, дальше что?
ЛЁША. Не нужно торопиться. Подробность важнее. В подробностях Бог… Так вот… О чем я? Ах, да! О подробности, которая важнее, чем… Носок был рваный.
КОЛЕЧКА. У всех носок рваный. Он хотел тебя убить?
ЛЁША. Разве это важно? Может быть и хотел. Но главное не в этом… На носке была большая дырка. Оттуда торчали два розовых пальца. Второй и третий. И он смутился!.. Представляете? Он только что хотел убить, его просто несло порывом мести, и остановить его не могли никакие силы!.. И вот со всего размаху шлепнулся он об стенку: о подробность носка… А ты говоришь – дальше, дальше… Что ж дальше? Я сказал ему: «Что тебе здесь нужно, друг? Забери свое сокровище, кому оно кроме тебя нужно!» И он забрал. Она сказала ему: «Пошли!», и он пошел. Без ботинка, в драном носке, розовыми своими пальцами. Он стал надевать ботинок, не развязав шнурка.
(Улыбается.) Ботинок, не развязав, очень трудно надеть!.. И он стал развязывать пляшущими пальцами этот чертов шнурок. Было очень неловко.
НАТАША (улыбается). Это анекдот: муж застал жену с любовником и хотел его убить!..
ЛЁША. Это очень хороший анекдот!.. Потому что после такого анекдота всем становится весело, и никто не думает о неприятном, которое наступит завтра.
(Испуганно.) Что это? Кто?!
КОЛЕЧКА. Это пальто.
ЛЁША. Откуда оно? Почему?
КОЛЕЧКА. Не знаю. Валялось в коридоре.
НАТАША. Это его пальто.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Плечо надорвалось. В таких пальто всегда что-нибудь зашито: деньги, бумаги…
ЛЁША. Какого же оно цвета?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Грязного.
ЛЁША (Наташе). Как, ты говорила, это слово? Которое нужно смотреть в словаре?
НАТАША. Маренго.
ЛЁША. Ма-рен-го… Красиво!
КОЛЕЧКА. Смешно? Смешно?
НАТАША. Прекрати! (Лëше.) Глупый. Чего ты добился?
ЛЁША. Это будет длинный ответ.
НАТАША. Можешь не говорить, я знаю.
ЛЁША. Да.
Узнал. Нет. Нет. Не знаю. Ее здесь нет. Она мне больше не нужна.
Ты что?.. Зачем?.. Перестань. Не надо. Я прошу тебя, я очень тебя прошу – перестань, не надо, зачем…
(Вновь в трубку.) Со мной это было. Я это знаю. Все у тебя будет хорошо. Это я тебе говорю.
Знаешь, мне сейчас некогда. Я не могу с тобой долго разговаривать: дела… Нет, нет. Мне про тебя не интересно. Я положу трубку, не обижайся.
БАБУШКА ТИХОНОВА. В таком деле есть одно утешение, ты скажи ему – пусть подумает: «Вот, мол, прошло три года…»
БАБУШКА ТИХОНОВА. Прошло три года. И приехала ко мне однажды женщина Антонина Ивановна. Она выложила на стол квашеную капусту, соленые грибы, сушеные ягоды и рассказала мне о том, как живет на краю леса Лёля из Челябинска. Она стала теперь тихой и доброй, все улыбается и что-нибудь напевает. Жители леса считают, что у нее не все дома. Но очень любят ее, быстро к ней привязавшись. Хотя и недружелюбно ее встретили. Они, например, как наступил мороз, так тут же бежали к Лёлиному домику пописать на дверь. С тем чтобы утром Лёля дверь открыть не смогла. А она, страшно смеясь, кричала им сквозь форточку, что вот, мол, обмочили ей дверь и что никогда еще в жизни она так не смеялась!.. Тогда им приходилось тоже смеяться и отколупывать Лёлину дверь, хотя сами же они накануне ее и опечатывали. Я от души порадовалась за прекрасную Лёлину жизнь, добрососедские и человеческие отношения Лёли с жителями леса. Но женщина Антонина Ивановна говорила, что Лёля – просто хитрая!.. Она не называла ее Лёлей, как все мы, кто любил ее, а коротко: Ольга. Я попросила ее рассказать все как есть, и она мне рассказала. Сначала женщина Антонина Ивановна очень Лёлю жалела, что нет у нее мужа, квартиры и что железнодорожная будка – это не работа. Жалела она ее ровно до тех пор, пока Лёлю не разгадала!.. И тогда она попросту, как женщина простая, сказала Лёле: «Я тоже, мол, хочу так жить, как ты! Чтобы ничего у меня не было. Чтобы никто меня обидеть не мог. И ничего не мог у меня украсть. Потому что я сама же все и отдам!..» И тут Лёля из Челябинска впервые за всю свою долгую жизнь выругалась матом!.. Женщина Антонина Ивановна, с детства к мату привыкшая, отказалась повторить мне Лёлины слова. Такие они, видимо, были грозные, непередаваемые… Такими словами прогнала от себя Лёля женщину Антонину Ивановну, после чего та приехала ко мне рассказать свою обиду. Я очень смеялась этой истории, и тогда женщина Антонина Ивановна сухо простилась со мною и поехала в дымный Челябинск, увозя свою обиду назад…
КТО-ТО. Все истории рано или поздно кончаются, от них остается лишь барахло, которое сваливают до кучи.
Вот список реквизита:
две синие тетрадки с Некрасовым на обложке – дырявый носок – досочка для разделки мяса и губочка для мытья посуды – рюмочка с каплями Морозова – зажигалка с серебряным шариком на конце – крошечная баночка с малиновым вареньем и монетка с английской королевой – книжка «Серая шейка» – мандарины, вишневый компот и куклы с закрывающимися глазами – «Смерть Ивана Ильича» Эл Эн Толстого – китайской фонарик – синяя тетрадь для Владимира Ильича – тонкое фарфоровое блюдечко для отвода глаз – слетевший с чьей-то ноги ботинок… В этом списке есть и некий неизвестный, назовем его «пятый-десятый». За него будет можно и выйти замуж, если тебе станет совсем уж худо.
Что за страсть перебирать это тряпье и мелочь, которым когда-то была выложена какая-то история, которые заключали в себе когда-то целый мир, который взял да вышел?.. Вся эта мелочовка застит свет и плотно прикрывает собою жизнь. И когда говорят тебе, что детали важнее важного, что в деталях Бог, то ты этому не верь!.. Просто от боли ты становишься вдруг близоруким – минус пять с половиною – и близко подносишь к самым глазам:
китайский фонарик, монетку, жалобную синюю тетрадь…
НАТАША (решительно). Так нельзя! Нужно что-то делать. Нужно тебе, Лëша, куда-нибудь съездить. Как-то проветриться. Прогуляться. Продышаться.
КОЛЕЧКА (со страхом). Куда съездить?
ЛЁША. Никуда я не поеду.
Однажды я хотел поехать в Ялту на зимние каникулы, где дождь и мокрый снег особенно хороши в январе. Я набрал денег, а билет не купил… Потому что одна широкая спина закрыла мне вокзальное окошечко, которое было такое узкое и глубокое, а плечи были широкими. И родинка возле уха. Он взял последний билет. Пропал мокрый снег, и ялтинский дождь шел уже без меня. Я помню эту родинку возле уха.
КОЛЕЧКА. И правильно! Зачем куда-то ездить? Куда?!
НАТАША (с большим интересом). Что за родинка?
ЛЁША. Вот тут, на шее, чуть ниже уха. (Показывает.) Небольшая, со спичечную головку родинка. Но интенсивно темного цвета, почти коричневого. Кажется, на ней росли даже два-три волоска… На три пальца ниже уха!.. (Насвистывает. Резко встает.) Пойду. Прогуляюсь.
НАТАША (Бабушке Тихоновой, скучая). Так, говорите, прошло три года?.. И что?..
БАБУШКА ТИХОНОВА. Что-что… Все хорошо. Вот что. Так всегда бывает, если пройдет три года. Лёля из Челябинска работает теперь в железнодорожной будке. Вся работа ее такая: как только загорится на стенке красная лампочка, то нужно нажать на зеленую кнопку, и лампочка тут же потухнет. Вот такая у нее работа.
ЛЁША. Вот это да!.. Здорово!.. Непонятно только, зачем нужно тушить эту лампочку?
БАБУШКА ТИХОНОВА. Этого Лёля не знает. И никто в целом мире этого не знает.
ЛЁША. Ну и что?.. И что, что никто не знает! Зачем?.. Факт остается фактом – работа чистая и страшно приятная. Когда ты нажимаешь на кнопку, а вслед за этим лампочка гаснет, то на сердце становится хорошо…
Аккуратный пальчик, где смешно и коротко подрезан ноготок буквой «п», нажимает на зеленую кнопку. Которая легко утопает и мягко щелкает под пальчиком. А по разноцветным проводкам уже бежит ток. Быстро-быстро, нелепо топоча, бежит он к красной лампочке. И тушит ее, машет на ее горячую спиральку потными своими ладошками. И она, охнув, потухает… Тонкая провисшая спиралька, которая давно уже устала, вновь становится серой и безразличной, она блаженно провисает. Она отдохнет, она отдохнет…
Она увидит черное холодное небо в окне. И теплую деревянную стенку напротив, где приколота булавками «Княжна Тараканова», картина Флавицкого.
И женский календарь с глупыми советами хозяйке… Ей хорошо сейчас думать о зеленой мягкой кнопке, о разноцветных переплетенных проводках, об аккуратном Лёлином пальчике, где смешно и коротко подрезан ноготок… Ей вообще – хорошо. И я не сильно виноват перед нею. Потому что все равно ей будет хорошо. Она выйдет замуж за пятого-десятого. Неважно за кого, потому что у нее все всегда хорошо. У ее детей будет китайский фонарик и куклы с закрывающимися глазами, вишневый компот и монетки с английской королевой…
КТО-ТО. Вот я сижу и штопаю себе носки. Потому что как-то неправильно я их, видимо, стираю, если они все время рвутся… А когда устанут глаза или когда неприятно бывает наколот иголкою палец, я гашу свет и смотрю в чужие окна напротив… И я не вижу в них ничего такого, чего бы захотелось и мне. Никакой такой особой, чужой и заманчивой, недоступной такой жизни в них нет… Там у них, дураков, повешены по стенам одни лишь блюдечки. Страшно глупая, самодовольная вещь – ведь завидовать там нечему! Все как у всех, может быть, чуточку хуже… Отчего хочется кричать на букву «у»…
Финал этой истории таков: все у всех хорошо. Так бывает, если проходит три года.
Бабушка Тихонова отвоевала себе левую кладовочку у соседки Роксаны. И теперь от радости она не знает – что туда положить…
Колечка переманил к себе молодого кота в белых гольфиках. Задумчивый кот оставил своих прежних хозяев и ушел с концами жить к Колечке…
Наташа просто сука, она увела мужа у своей троюродной сестры, хотя та и грозила им, ей и мужу, выпить все сонные таблетки…
Она?.. Она вышла замуж. Не за Лëшу, нет. А за кого-то пятого-десятого, с кем живет, говорят, хорошо…
Ее муж?.. Что ему остается?..
Штопать носки, которые он, видимо, как-то неправильно стирает, потому что они все время рвутся и рвутся… Заглушая боль в наколотом иголкою пальце, смотреть в чужие окна, где ничего хорошего нет, где висят одни лишь глупые блюдечки…
Думать о том, какую замечательную работу завела себе Лёля из Челябинска. Он теперь засыпает с мыслью о том, что везет же некоторым людям!.. Ни за что ни про что достается им такая хорошая работа: загорелась лампочка – нажал на кнопку – лампочка потухла…
По Первой улице Машиностроения, между корпусами «в» и «г» есть маленькая свалка, помойка. Туда он снес ученические синие тетрадки с Некрасовым и правилами уличного движения. И бандерольную обертку, где треугольными буквами нацарапано Лëшей: Первая улица Машиностроения, 109088, Москва…