Макс проснулся с похмельем. Лаяла соседская псинка. Мерзкая, под стать соседу-дворнику и его мамашке.

«Вуав! Вуав! Вуав!»

Бывают такие мелкие противные собачки. Никогда не знаешь, чего от них ожидать: в один день идешь – ничего, а в другой день могут укусить без причины.

Вообще-то Макс практически не пил. Последний раз когда это было? Наверное, на Новый год аж? Да и то пару бокальчиков шампанского… Сейчас же голова раскалывалась, а во рту как кошки нагадили. Он плохо помнил, сколько и какие бары обошел вчера. Даже то, как попал домой, улетучилось из памяти. Он взял мобильник и какое-то время тупо смотрел на дату. Что за бред? Больше суток проспал, что ли?

На полу валялись порожние бутылки водки. Да он же ее в жизни-то пил раза три от силы! От ковра несло мочой. Блевотина на постели… Даже часть волос в ней – размазалась по подушке. А ведь мог бы захлебнуться… как рок-звезда какая-нибудь.

Несмотря на то что музыка его привлекала разве что как способ развеяться, от сравнений с Лето и Кобейном было не скрыться, да и привык он уже к этому. Сейчас так и вовсе бороду отпустил. Не особо опрятная, она подвыгорела за лето.

Видимо, так же Курт обычно чувствовал себя по утрам.

Может быть, и хуже.

Бутылок возле кровати стоял целый полк. Скопились за последнее время. Где-то внутри болезненно ощерилась печень, изрыгая безмолвные проклятия.

Макс ненавидел, когда кто-то оправдывал накидывание алкоголем какой-то ситуацией в жизни, да и просто не понимал, как возлияния могут помочь.

Сейчас он знал ответ: никак. Просто ему нужно было забыться и отключиться от этого мира.

Он всегда сохранял толику оптимизма, и его девизом было «Могло быть и хуже». Но вчера (а точнее, позавчера) он просто представить не мог, куда уж хуже-то. Кажется, он достиг дна в Океане Неудач. А может, даже и пробил его.

Мама заболела больше года назад. Как часто это бывает, рак нашли на третьей стадии, болезнь развивалась в скрытой форме. Рак кишечника – штука такая… мама всегда была худой и бледной, но за здоровьем следила. Она сдавала кучу анализов, но доктора упорно твердили ей всякий бред, типа вам нужно больше бывать на солнце, меньше бывать на солнце, делать гимнастику или ходить в зал, но больше отдыхать. Исключить сахар, принимать витамины группы В, магний, железо…

Мама внимала всем рекомендациям. Консультировалась с разными врачами. Ездила в Москву и Питер. Ну а опухоль потихоньку распускала сетку метастазов по всему телу.

Макс побрел в туалет, охая. Потом долго стоял перед унитазом, уперевшись в стену одной рукой. Журчала вода, а он пытался собрать в кучу все мысли. Нужно срочно искать нормальную работу. Может быть, тогда ему разрешат взять Улю под опеку…

В то утро он по обыкновению зашел в мамину комнату – и почувствовал, что атмосфера неуловимо изменилась. Чуть-чуть другой запах. Тени как будто сильнее врезались в обои.

Конечно, он спросил: «Мам, ты спишь?» Ведь и до этого подспудно ждал, что это случится, и как будто репетировал даже. Тем не менее именно в то утро тело сковала ледяная скорлупа, и он застыл, готовый хоть целый год ждать ответа от тоненькой фигурки, накрытой одеялом с головой.

В тот момент Макс решил, что уж лучше так. Он уже читал, как обычно все это заканчивается. Паллиативная терапия в госучреждении, где все пропитано смертью, безнадегой и ужасом. Жуткие боли, притупить которые могут лишь сильнейшие препараты. Так что лучше уж так.

Он целую вечность тянул руку к кокону одеяла, потянул его на себя, готовый вздрогнуть и выдохнуть, если вдруг мама зашевелится.

Однако нет. Тело окоченело и как будто уменьшилось. Макс взял мамину сухую ладошку и какое-то время стоял, поглаживая большим пальцем ее центр.

После он услышал шорохи позади себя – это Уля проснулась. Макс тут же включился и как мог загородил кровать своим телом, а после выпроводил сестренку.

– Мама, мама! Хочу к маме, – начала канючить малая.

– Она спит… спит еще, – бормотал Макс, закрывая Уле лицо.

– Врешь ты все! Ты за руку ее держал, я мамочку обнять хочу.

У Макса тогда на глазах выступили слезы. Что в такой ситуации отвечать и что делать, он понятия не имел. Правдами и неправдами он убедил малую, что маме нехорошо и что уже нужно идти в садик. Ему нужна была передышка, чтоб все обдумать.

Потому что до этого утра он много размышлял о том, как лучше быть в такой ситуации. Конечно, очевидный выход был только один: вызвать скорую и полицию. Но был и неочевидный…

Макс умылся, хрипло закашлялся. Промыл пряди волос от засохшей рвоты. Выплюнул коричневатую мокроту в раковину. В последнее время такая все время. И кашель хронический – бронхит, что ли, какой-то.

Макс представить не мог, как Уля будет в детском доме. С ее-то аллергией на кучу продуктов. Без любимых игрушек и книжек. С ее кучей вопросов, на которые мало у кого хватит терпения отвечать.

В том, что сестру ему не оставят, Макс был уверен. Безработный, с брошенным универом на третьем курсе. Маргинальный на вид, прямо скажем. Других родственников будто бы и нет. Дальние разве что. В последний раз общение с дядей и двоюродными братом и сестрой как-то не задалось. Потому что дядя еще и правдами-неправдами переписал на себя их общую квартиру, чтоб матери не досталась.

Если начнут проверять его как следует, то еще неизвестно, что откопают. Да, работая на Куратора, он шифровался как мог. Но понимал, что всякие схемы обхода и слом блокировок различных систем, сливание и перепродажи баз данных и прочая – уголовно наказуемо. Но что ему оставалось делать? Просто смотреть, как мама умирает?

Собачка продолжала лаять. Зазвенела железяка во дворе. Что-то ударилось в стену дома. Что там у них происходит?

Он пошатываясь побрел на кухню. Открыл холодильник: пусто. Проверил телефон и увидел кучу сообщений от Ули. Обычно так и бывало: малышам разрешали пользоваться мобильниками раз в сутки, после ужина. На час выдавали, около того. И Уля обычно вываливала ему скопом все, что накопилось за день. Надо бы прослушать, да только все равно, даже если он ответит сейчас, Уля увидит только вечером.

Макс взял со стола пачку сигарет и вышел во двор. Сел на крыльцо, закурил. Отогнал картинки похорон, выцветших венков и лиц, вереницы крестов и оградок, уходящих за горизонт.

Маме нравилось тут жить, в бабушкином доме. Не сказать что на отшибе, но вокруг частный сектор, тишина.

«А еще гроб не нужно спускать по этажам».

Он затянулся и выпустил дым.

– Ах ты мррргазь… нет уж, поди сюда, – послышался картавый голос с соседнего участка. Макс насторожился. Жил там дворник со своей престарелой матерью. Он походил на Николая Фоменко, а еще – особенно после перепоя – на Джаббу Хата из «Звездных войн». Так его Макс и называл про себя – Джабба.

Джабба вечно совал нос не в свои дела, донимал вопросами. Однажды Макс наорал на него, и тот какое-то время вообще даже не здоровался. Но после забыл и снова нес чушь при встрече с дурацкой ухмылкой на круглом, вечно раскрасневшемся от возлияний лице.

Послышался грохот, затем кошачье шипение. В следующий момент полосатый кот перемахнул через забор-сетку, разделявший участки.

– Вот твагрь! Ну ниче, вегнешься щас ты у меня, – проквакал Джабба, появившись у забора. Пузо обтягивала засаленная футболка с дырой как раз в районе пупка. Зад прикрывали красные шорты, едва не трескавшиеся. В руке он держал мешок. – Здагрова, Максон. Ты как, дегржишься?

– Держусь, – Макс выдохнул дым ноздрями.

– Отлично… а то я утгром встал, с матегрью посмотгрели видео с дыгрой. Видел?

– С чем-чем?

– С тгрещиной. Местные сняли. По телевизогру даже показывали кадгры.

Макс понятия не имел, о чем говорит Джабба. Какая-то дыра или трещина… Он потер виски: голова гудела, как котел.

– Ты с похмелья, что ли? – участливо поинтересовался толстяк.

– Да. Ты че кота мучаешь? Чего он натворил?

– А ниче, усыплять Марргиза собгрался. Стагрый уже. А он упиграется, скотина. Жучка уже того, готовая. Отмучалась. Фьюить – и готово!

Жучка была в высшей степени мерзенькая псинка. Вечно лаяла по поводу и без. Так что Макс, к своему стыду, не мог сказать, что ему ее жалко. Но опять же, она только что заливалась лаем – разве так ведут себя собаки при смерти?

– Ветеринара вызвали? – прищурился Макс. Голос Джаббы звенел в голове, от никотина слегка подташнивало.

Джабба пробурчал что-то непонятное. Кот тем временем нервно дергал хвостом, вскарабкавшись на яблоню. Вокруг ствола земля была свежевскопанная, там же торчали вилы. Пару недель назад мама попросила вскопать землю и полить дерево. Макс оттягивал до последнего. Потом, после похорон, пришел пьяный, нашел вилы в сарае. Как только не накололся – одному богу известно. Но землю под яблоней вскопал.

Макс отметил, что выглядел кот в целом вполне обычно. Во всяком случае, никаких внешних признаков того, что Маркиза следует усыпить, не было заметно.

Вот у них был Барсик, умер три года назад. Тот под конец уже мало что видел подернутыми пленкой глазами и кое-как переставлял лапы, будто бы с трудом вспоминая, как ходить.

– А сколько ему лет? Болеет чем-то?

– Тгринадцать, – пробулькал Джабба. – Болеет. Слушай… Давай, если вдгруг слезет, ты меня зови, ага? Хочешь, вот тебе мешок оставлю, поймаешь падлу? У меня еще мешки есть, не пегрреживай.

– Договорились. – Макс затянулся.

Джабба уто́пал, потряхивая пузом. Вроде бы от соседа не сильно пахло алкоголем. Вообще, они общались буквально пару дней назад. Не могла же у него развиться белая горячка так быстро. Естественно, Джабба и его мамашка не могли пропустить движуху с ментами и скорой, различными органами и похороны с поминками.

Он едва не застонал: ведь теперь нужно что-то думать! Ходить на собеседования, пробовать как-то вытащить малую из детдома. Вспомнил, как цеплялась за него Уля: мол, не бросай меня, обязательно забери, – и по щекам ее текли слезы. А он лишь сжимал челюсти так, что зубы скрипели.

Инспектор строила из себя этакую улыбчивую пряничку и утешала малую, что все будет хорошо, познакомишься с ребятками, другими подопечными, учеба скоро, опять же. На лице инспекторши разве что не было казенного государственного штампа «Я сука».

Как иначе он мог поступить тогда? Мама заболела. Выбора особого не было, пришлось бросать универ и искать ту работу, которая могла бы дать хоть сколько-то значимую сумму денег. Лекарства, химиотерапия, поездки и приемы у врачей стоили дорого. Сколько бы Макс ни заработал, оказывалось, что нужно больше…

После он бросил бежать, как хомяк в бесконечном колесе, и вышел на Куратора. Точнее, на него самого вышли, и Макс в какой-то момент задумался: а действительно ли человек управляет своей судьбой? Что, если есть какие-то высшие силы… Может, не бог, но некое сверхсущество?

Теперь же ему сто процентов была нужна официальная работа с нормальной белой зарплатой. Да и так ли уж он хотел и дальше решать задачи Куратора? Макс пока не успел это осмыслить. Деньги нужны, это да, и нужно решать задачи последовательно, как он и привык. Сперва оформить опеку над Улей, а после уже заняться разводом с Куратором. Будет ли это безопасно? Макс сильно сомневался.

И у него назначено собеседование на завтра… или на сегодня?

Он вытащил мобильник из кармана. Так… получается, что на сегодня. Время еще есть, но лучше не рассиживаться, привести себя в порядок, пошерстить другие вакансии на сайте. Может, новые отклики появились.

Макс выпустил дым сквозь ноздри.

Медики постоянно подкидывали ложную надежду. Мол, если попробовать этот препарат, возможны улучшения.

И лишь один врач сказал сразу, что даже браться не будет.

– Просто чтоб отрезвить вас. Можете статистику глянуть. Двадцать процентов больных с таким диагнозом живут менее двух лет. Вот и задумайтесь, нужно ли мотылять человека по стране… вашу маму, имею в виду.

Макс тогда чуть не вмазал врачу. Еле сдержался. Мама сжала его кисть, и они покинули кабинет. А после он еще без зазрения совести матерился, выплескивая накопившиеся обиду и отчаяние.

Постепенно, шаг за шагом, он привык к мысли, что никто не поможет. И никому нет дела. Постепенно он тоже сделался… черствым, что ли? Как будто бы в ответ на то, что его горе никто не замечает.

Макс затушил сигарету о проволоку сетки-рабицы. Сфокусировал взгляд на пеньке. Джабба отапливал дом дровяной печкой, иногда завозил уголь. Все по старинке, да. И сейчас в центре захламленного двора стоял пень, а рядом с ним валялась отрубленная собачья голова. Жучкина.