Наступала зима. Тягостная и тоскливая, как всякий раз, но в этом году – одинокая, как никогда. Она приносила холода и украшала леса белой золой инея. Ветви посерели, изморозью обмело луга; камни двора – и те покрылись льдом, хрустели под ногами. Жухлая листва там, где не сгнивала, примерзала, обрастала белизной узора.

Лиесс помертвел, и веселый по осени дым из труб потерялся на низком бесцветном небе, что почти лежало на вершинах горного хребта.

Первый месяц зимы всегда долгий и сложный. Только тридцать дней спустя, когда сменится очередная полная луна, успокоится и уймется обуявшая все души суета: ляжет снег, спрячет дрись и позволит пробудиться первым цветам. Виореи, цветы Северного народа, как всегда наклюнутся, только землю скроет первый, самый тонкий слой, а потом пробьют его и раскроются, пыльно-пурпурными озерцами, разукрасив жухлые луга. Их укроет новой, второй-третьей-пятой метелью. Счастливый знак – случайно откопать нежный и не погибший под сугробами цветок. К весне, когда снег сойдет, от них уже не останется и следа…

Но сейчас тягомотную серь не разгонят ни виореи, ни вьюги – она пропитает город, замок и начнет отвоевывать сердца. Даже зелень крыш и Лунный Огонь от нее не спасут. Не спасут они и от одиночества. В ремтере не зазвучит бодрый гомон братьев, и их оживленное веселье не согреет, не примет в себя, чтобы зачерствевшая среди умирающей природы душа медленно оттаяла. Вместо них окружит могильная, гулкая тишина, напоминающая: война. Пусть не здесь – где-то там, вдалеке, но ее призрак точно за плечом стоит и в затылок дышит – до того она реальная. Это длилось уже столько лет, что с ней свыклись, но теперь, когда братьев отправили в битву, она словно расползлась, в тенях залегла, камни пропитала. Только повседневная отупляющая суета от нее и отвлекала. Растворяешься в ней – точно в пустоту проваливаешься, и так изо дня в день, месяц за месяцем…

В этом инеисто хрупком безвременье Йер, закутавшись в шаль, пересекла двор. Затем поднялась на стену. С нее вид на кусочек предместий – не до темного, вымаранного войной горизонта, а лишь только до границы мутной сизой дымки, что легла за ближайшим леском.

Город у подножия замка гудел возней, гомонил на разные голоса, шебуршал и шептал, дышал.

Йер мазнула по нему взглядом в просвет зубцов, но не задержалась – быстро отыскала одинокую фигуру, что смотрела вдаль пристально и задумчиво. Только орденский плащ с побледневшим зеленым пламенем слабо колыхался – зима даже из него краски забрала.

Между двух мерлонов ме́ста – на двоих, и Йерсена встала возле юноши, ничего не говоря. С этого угла обзор другой: Содрехт смотрел вниз, туда, где возле самых ворот собралась группа всадников. Пятеро, может, шестеро серых плащей, суетливых и копошащихся, а меж ними один броский, черный, с проблеском зеленого пламени. Они уезжали на войну. Через седла сумки, за спиной – щиты. У пятерки на них гербы комтурства, а последний – рыжий с золотом. Знак на нем не разобрать, но Йерсена и так знала: горы и вонзенные в них два меча.

– Кого с ним отправили? – Йер спросила тихо, даже тише, чем всегда.

– Молодых. Старый гарнизон не стали отпускать.

«Могут даже не доехать», – промелькнула мысль, только лучше было промолчать. Он не хуже нее знал.

Она покосилась на Содрехта, на тоскливо-бесстрастный профиль, по какому совсем ничего было не понять, и опять опустила глаза туда, откуда даже на мгновение не отходил его взгляд.

– Ты как?

Содрехт не ответил. Долго стоял, неподвижный, струной натянутый, словно ждал, пока всадники сядут в седла, подберут поводья, оправят плащи, пока кони, нетерпеливо храпящие, ступят на широкий мост к барбакану, и тогда лишь сказал:

– Думаю, что зря не смолчал.

Йер не повернула голову, только подняла взгляд. Ветер взметнул волосы, холодом прошелся по плечам, что уже не прятала шаль – сползла и повисла на локтях.

– Мог ведь этого всего не начинать. Притворился бы, что не слышал и не видел, ничего родителям бы не написал. Мы тогда сидели бы сейчас, как обычно, в ремтере. Вчетвером.

«А они и дальше бы ложились за твоей за спиной».

Только этого Йер тоже вслух не сказала.

– Хоть помолвка теперь над тобой не висит, – вместо этого произнесла она, чувствуя, как ветер уносит слова.

Она думала, что и это, может, зря, что не стоило напоминать и, быть может, лучше было просто постоять рядом. Но пока она рассуждала, Содрехт вдруг заржал – не смеялся, не хохотал, а взахлеб, с бульканьем надрывал живот и никак не мог перестать. Этот резкий звук разорвал обманчивое спокойствие туманного дня, разлетелся гулко и громко и как будто эхом отразился в горах.

Показалось даже, что услышал всадник, что сейчас показался по ту сторону барбакана.

– Помолвка… – он гадливо отсмеивался, – осталась в силе. Понимаешь? Я раздул этот глупый скандал, выгнал сраного лучшего друга на войну, у тебя подругу отнял, и все это для чего? Чтобы все равно взять ее в жены, потому что так решила семья!

– Подожди… – Йер опешила и обернулась. – Но как так? Ведь она же…

Содрехт криво усмехнулся.

– Магия. Отец хочет возвратить ее в наш род. Да не только отец… Уже поколения три в жены брали только девушек из высоких Родов, но толку все нет. А… – Он запнулся на миг и особенно гадливо выплюнул: – Орьяна в этом смысле очень хороша. Ее тетка вышла замуж за мужчину без дара, но все трое детей его унаследовали.

– Да, но… Не последняя же она. Сколько в одной только столичной земле дочерей высоких Родов.

– Не настолько много, как ты можешь ожидать. Да и большая их часть для меня – слишком близкая родня. Кроме того, Ойенау пригодятся связи в Лиессе. – Он чеканил каждую фразу так, что сомнений не было: просто повторяет, что сказали ему, сам себя пытается убедить.

Йер хотела очень много спросить, по косточкам разобрать, почему его семья приняла такое решение, – но не стала. Вместо этого опустила взгляд и смотрела, как теряется в толпе на улице группа всадников – в дымке даже яркий рыжий щит почти не видать.

– И как вы теперь?..

– Никак. Ее заберут с обучения, и, как только убедятся, что она не понесла, мы поженимся.

– Я имела в виду, как вы будете уживаться.

– Никак. – Содрехт замолчал, словно на языке это слово катал. – Просто баба, симпатичная хотя бы. Я смогу с ней лечь. Ну а кроме как наследников, по счастью, от нее мне ничего не надо. Если ей только на то и достает ума, чтоб ноги раздвигать, – ну пусть тем до глубокой старости и занимается. И благодарит семью и Духов, что не в доме терпимости, а всего-то передо мной.

Медленно и шумно Йер втянула носом воздух: хотя до морозов – настоящих – еще далеко, ей показалось, будто ноздри слиплись и упорно не желают сделать вдох.

Она снова глянула на Содрехта – украдкой, чтобы можно было рассмотреть во взгляде и в лице жесткость: горькую, какой не было раньше. И какая уже не уйдет, намертво отпечатавшись в чертах.

Этой осенью они все стали взрослее.

А еще этой осенью Духи не были милостивы – не к ним четверым. Может, мало молили, а может…

Йер невольно оглянулась на пещеру святилища. Присмотрелась к ее черноте и спросила себя: не пришло ли время жертв? Не отняли ли Духи то, что мешало их воле служить? Они забирали и большее – так же безжалостно, требовательно, они не жалели никого – так с чего бы пожалели их?

– Йер, как думаешь… – Он запнулся и замолчал.

– М? – Она оглянулась, подняла внимательный взгляд: Содрехт смотрел со стены.

По дороге с нижнего двора поднимался орденский брат – медленно и одиноко; туман трогал черный плащ. Было в этой фигуре что-то, что кричало о тоске и о гнетущих думах, о тягучем унынии, затопившем их всех. Это был брат Бурхард – тот, чьей милостью Йергерт отделался без суда, тот, кто выхлопотал ему вместо наказания путь на войну – с глаз долой воспитанника услал, чтобы про него не вспоминали. Тот, кто теперь спрашивал себя: «А не сделал ли я только хуже?»

– Как думаешь, – повторил Содрехт, – он вернется? Выживет?

Йер не знала, что сказать – даже что подумать.

Ей бы стоило плясать от радости: наконец-то Йергерта нет, наконец ее никто не тронет. Наконец ей не оглядываться в коридорах и не думать о том, чтобы в дни полнолуний его ненароком не застать. Ей бы полной грудью теперь дышать…

Но она смотрела на дорогу, что петляла сквозь предместья, и могла отыскать в себе лишь одиночество. Людей, каким было до нее дело, в замке стало на одного меньше. Опять.

Потому Йер не знала, хочет ли, чтобы он там выжил, или же наоборот.

Пока она мешкала, они вместе с Содрехтом вдвоем смотрели на угрюмую фигуру орденского брата. Бурхард уж почти под самые ворота поднялся, когда на верхнем форбурге вдруг зазвучал тяжелый быстрый топот. Йер лениво оглянулась: из фирмария полусестра. Она растрясла ледок, под сень ворот влетела. Выскочила с другой стороны лишь мигом позже и почти уткнулась в рыцаря.

– Лилья, ты что?

– Брат Бурхард?.. Где мальчишка?.. Гертвигов?.. – Она это меж вдохами едва произнесла. – Мне нужно его отыскать. Быстрее! Пока не уехал!

– Только что уехал. Так в чем дело?

– Вельга!..

– Что с ней?

– Только что повесилась…