– Ух ты…

Орьяна ухватилась за протянутую руку, даже не взглянув – рассматривала комнату. Споткнулась, выбираясь, – приставная лестница паршиво сочеталась с длинной коттой; только то спасло, что Йергерт поддержал. Ткань затрещала, но не порвалась.

На самом деле комнатка была паршивая – каморка, полнящаяся забытым хламом, обрастающая пыльной паутиной и грибком в углах. Но то, что это будет их каморка – их укрытие, что никому другому не известно, – поселяло в груди трепет.

Даже Йер, что вечно находила потайные уголки, не знала этой комнаты. Никто не знал. Лишь только они двое. Йергерту про нее поведали облаты – не ровесники, а те, что были старше и теперь ушли со всеми на войну. А сами знали от родни – те поколениями про нее рассказывали. И, как замок опустел, Йергерт, может быть, один остался, кто заглядывал сюда.

Орьяна изучала все с огромным интересом.

Комнатка укрылась в толстых башенных стенах. Пол – тоненькое перекрытие из досок. Света – только из щелей в ставнях бойницы.

Орья долго дергала, пока они не поддались. Снаружи полилась мутная дымка пасмурного дня, взвыл ветер, закачавший паутину, и пополз унылый холод осени, идущей к своему закату. Третий месяц разгулялся: двор под башней сделался бесцветным, не осталось ярких листьев, только помертвевшая трава топорщилась под стенами. Даже малахитовая зелень площади потухла.

На свету вид комнатки стал только хуже – чистое убожество. Все – рухлядь; старые полотна пропылились, моль проела их до дыр, и мерзкая труха от ветра полетела на пол. Пыль щипала нос.

И только лишь перина на полу лежала новая и чистая. Отброшенное одеяло замаралось.

Йергерт уж сидел на ней, безмолвно глядя, как Орьяна изучает комнатушку. Чуть поймав ее взгляд, хлопнул около себя, и Орья села.

Она прижималась к боку – даже сквозь одежду чувствовала ребра. Йергерт был костляв, но крепко сложен, пусть подвижен и силен, но ни жиринки в нем, сплошные жилы.

Орья долго привыкала к этому. Так много лет она смотрела лишь на Содрехта – на пол-ладони ниже, только вдвое крепче и крупнее; ей ужасно трудно было теперь видеть привлекательность в другом.

Все это в Йергерте – южная кровь. В Великих Западных Домах, что в сердце Лангелау, мужчины всегда были крепкими, а вот южане, что живут по ту сторону гор, – как раз поджарые, как будто высушенные ветрами, что гуляют в их пустынях и ущельях.

В Йергерте не много от южанина. Те – черноглазые, черноволосые да желтокожие, с лицами плоскими и дикими и с веками нелепо выпуклыми – они глаза как будто пожирали, – нечасто Орье доводилось южан увидеть, и в каком-то смысле она их боялась. Так боятся тараканов, мухоловок, пауков – не оттого, что те опасны, а от омерзения.

Но с Йергертом все по-другому: он был светлоглазый, белокожий, русый. Орья теперь знала его волосы на ощупь – они были жесткие, как будто конские, – и это, говорили, южная черта, но она не страшила и не отвращала. Потому-то Орья жалась к нему, несмотря на выпирающие кости, – нравилось касаться, ощущать тепло, мышцы под кожей. А еще – щекотку от дыхания на собственном лице и мимолетное прикосновение волос. Было в этой близости что-то желанное, желанное невыносимо, то, чего отчаянно ей не хватало, от чего в груди щемило, тяжелело в животе.

– Так, значит, это теперь будет нашим тайным логовом? – Она еще раз осмотрела комнатку. – И мы всегда сможем сюда прийти.

– Не думаю, чтобы нам кто-то помешал здесь.

Орье этот ответ нравился. И она обвила руками шею Йергерта и подалась вперед, чтоб быть напротив, на колени разве что не села.

Она больше не смущалась, не терялась и не сомневалась – с каждым разом, как он не пытался ее оттолкнуть или остановить, как отвечал на ласку, она делалась смелее: все это происходит, потому что так она решила. Потому что захотела этого и потому что наконец-то могла управлять ситуацией, а не сидеть беспомощной и ожидающей неведомо чего.

– Так, значит, ты меня все-таки любишь? – прошептала она жарко.

Но в глазах, что замерли напротив его глаз, вопроса не было, и потому, когда он лишь пожал плечами, она удовольствовалась этим и ни в чем не усомнилась.

– Мне с тобою нравится. С тобою хорошо.

И Йергерт улыбнулся – выше его сил было сдержаться. Ему льстило ее явное влечение, ее слова – совсем не то же самое, что слушать всяческую чушь от влюбчивых полусестер. Орьяна знала себе цену, знала, чего хочет и насколько хороша. И ей – воспитанной Великим Домом – захотелось быть с ним.

Это ощущение дурманило настолько, что он позволял любые вольности и упивался тем, что стоило едва наметить еле ощутимое объятье, как она готова была прижиматься со всей силы; стоило чуть задержаться взглядом, и она сейчас же подставляла умилительно довольное лицо и без слов требовала поцелуя. С каждым разом отвечала уверенней, напористей.

Орьяна и теперь увидела в его улыбке добрый знак и, осмелев, сама полезла его целовать и прижиматься крепче. Пальцы мяли толстую ткань стеганки. Та плохо поддавалась, и тогда руки как будто сами отыскали пуговицы и запутались в петлях.

Он первый не сдержался – хрипло выдохнул сквозь поцелуй и затянул Орьяну на перину, навис сверху. У Орьяны в широко распахнутых глазах на месте мшистой искорки остался только лишь зрачок, широкий до того, что почти спрятал цвет. В нем смутным бликом трепыхался свет и отражалась дрожь ресниц.

Йергерт коснулся пальцами ее щеки и прочертил полумесяц зелени айну, что повторял глазницу, повел ниже, по скуле и к впадинке под ней, где кожа была совсем нежная, покрытая почти неощутимым пушком волосков. И дальше: челюсть, шея…

Ему не стоило усилий представлять на ней узор зеленых веточек, бегущих вниз, – и Йергерт кончиками пальцев повел вдоль возникшей перед взглядом линии, спустился до ключиц и будто правда видел самую последнюю и тоненькую жилку, что сбегала в тень под ними. Дернул ворот и раскрыл его, припал губами к впадине, рукой повел по косточке к плечу. Он оторвался только для того, чтобы взглянуть, как далеко расходятся веточки-молнии… и чудом удержал вздох разочарования.

Не с Орьей он мечтал все это сделать.

Только все равно продолжил, будто не было заминки, – точно так, как продолжал со всеми остальными каждый раз.

Йер, пользуясь свободным предзакатным часом, разбирала письма. Плотно связанную стопку она бережно хранила под подушкой и порой, когда, как и сейчас, случалось оказаться в одиночестве, касалась пальцами чернил.

Ответы приходили реже, чем она хотела бы, – неблизкий путь. Сама писала всегда медленно и вдумчиво, нередко размышляя: а если именно это письмо окажется последним, что стоит в нем сказать?

Иногда приходилось ждать так долго, что она уже была уверена, что не дождется. Гадала: потому что больше некому ответить или она просто исчерпала то, как много времени кто-то хотел потратить на нее.

Брат Кармунд сам позволил ей писать, и все-таки она порою думала, что зря навязывается. Все обязательства меж ними исчерпались, и нелепо было требовать, чтоб он по-прежнему не забывал о ней.

Все его послания были пространными и обстоятельными, но обезличенными до того, что ей не всякий раз случалось отыскать что-нибудь о нем самом.

С Йотваном вышло еще более нелепо – как-то раз она решилась написать. Корила себя много раз и много раз молилась, чтобы весточка где-нибудь потерялась. Даже если б нет – она не верила, что ей придет ответ.

Он все-таки пришел. И Йер едва ли узнавала в черствых строках человека, что когда-то перевел ее через кордон, и опасалась, что теперь уж никогда с ним не увидится – кто-то другой вернется с запада вместо него.

Она спрашивала у самой себя, зачем же пишет незнакомцу с этим именем и почему он отвечает. Но он отвечал.

Дверь скрипнула, и Йер привычным резким жестом сунула всю стопку под подушку. Ничего секретного на самом деле в письмах не было, но ей ужасно не хотелось, чтоб их видели.

Зашла, на счастье, Орья. Только не успела Йер расслабиться, как поняла: с той что-то странное. В глазах ли, в выражении лица, в походке… Йер присматривалась, силясь разобрать, в чем дело.

– Что ты смотришь так? – Подруга плюхнулась на собственную койку, странно взбудораженная.

Слишком взбудораженная. Радость в ней с волнением напополам.

– Ты что довольная такая?

– А нельзя?

Йер не нашлась с ответом, повела плечами, но не успокоилась.

Обычно Орья была радостна, когда встречалась с Йергертом, но Йер не вспомнила бы, чтобы та хоть раз была настолько оживленной, возвращаясь. Что-то у них там должно было случиться.

Спрашивать Йер не хотела – снова будет ссора.

Орья сколько-то лежала, неподвижно глядя в потолок, но долго оставаться неподвижной не могла – вскочила. Распустила встрепанные волосы, взялась за гребень – Йер только теперь отметила, что та была лохматей, чем обычно.

– Ну спроси уже! – не утерпела Орья. – Ты меня сейчас насквозь просмотришь.

– Ну так расскажи, раз видишь все сама.

Орьяна фыркнула и глянула через плечо.

– Уже бы рассказала, если бы не знала, что ты, как всегда, начнешь нравоучения читать.

– Выходит, что-то с Йергертом опять. И что у вас на этот раз? Он тебя в жены взять пообещал?

Орьяна усмехнулась, забралась с ногами на постель и повернулась. Йер по виду ее поняла, что угадала, хотя говорила это вовсе не всерьез.

– Считай, что так. А ты ведь сомневалась, говорила, что он водит меня по углам, точно простую девку… Ну и что, кто оказался прав? – Самодовольная улыбка приросла к лицу.

Йер терла лоб. Ей все еще казалось, что все это плохо кончится, и даже если б захотелось разделить с подругой радость – не смогла бы. Ей и не хотелось. Она попросту не верила.

– Давай-ка с самого начала. Что он там тебе сказал?

Орьяна захихикала.

– Он ничего не говорил. Было не до того.

– И как мне это понимать? – Йерсене совершенно не хотелось играть в эти игры, и дурашливость ужасно раздражала.

– Ну а ты подумай.

– Орья! Толком объясни.

Та взялась закатывать глаза.

– А впрочем, что это я? – запаясничала Орья. – Ведь откуда тебе знать, что делается между полюбившими друг друга юношей и девушкой.

Йерсена замерла, уставилась неверяще. «Не может быть», – стучало в голове.

«Ты пошутила ведь», – рвалось с примерзшего вдруг к нёбу языка.

Но шуткой это не было.

Орьяна упивалась замешательством подруги – сделалась еще довольнее, прищурилась и чуть не млела, наблюдая, как Йер судорожно силится найти слова.

– Вы охерели? – только и смогла сказать она в итоге. – Что вы натворили?

Орья раздраженно сморщилась.

– Ну да, конечно, ты не в силах за меня порадоваться. Это ведь так сложно – принять то, что оказалась неправа!

И они замерли, сверля друг друга взглядом. Где-то за окном выл ветер.

– Ты хотя бы дамской благодати выпила? – спросила наконец Йерсена, силясь сделать тон спокойным.

– Что это?

Йер выдохнула и зажмурилась. Чем больше Орья говорила, тем отчетливей Йерсена ощущала, что ситуация гораздо хуже, чем представилось сперва.

– Та травяная дрянь, какую пьют, чтобы не понести. Ты думала вообще, что будет, если понесешь?

– Не понесу, – небрежно отмахнулась та. – Не с одного же раза. И какая теперь разница? Мы ведь поженимся.

– Он так тебе сказал? И разве вы теперь на этом одном разе остановитесь?

– Какая разница! – с нажимом повторила Орья. – Он будет моим мужем. Даже если понесу – все к лучшему.

– Ты дура? – не сдержалась Йер. И тут же пожалела, только прикусить язык уж было поздно. – Если Йергерт в этот самый миг не договаривается о том, чтобы посвататься, то вышло ровно то, о чем я и предупреждала. Он обращается с тобой как и с любой безродной девкой до тебя.

– Что ты несешь?! – Орьяна подскочила и смотрела теперь сверху вниз, нависнув и пылая яростью. – Всегда, все годы Йергерт звал тебя поганой еретичкой и считал, что все нутро твое гнилое, как у остальных еретиков. И он был прав: ты так завидуешь, так бесишься, что кто-то может быть счастливым в жизни, что готова отравить и самый радостный момент. Но это ведь с тобой бы обошлись именно так, как ты и говоришь. С тобой, а не со мной!

Въедливый крик внезапно отрезвил Йерсену. Она сжала губы и прошила Орью взглядом.

– Все-таки ты дура, – с призрачным, обманчивым спокойствием произнесла она.

И про себя добавила: «А Йергерту я яйца оторву».

– Йергерт!

Прозвучало непривычно до того, что он невольно вздрогнул, – он с трудом припоминал, чтобы Йерсена называла его имя. Словно брезговала. А уж чтобы ей случилось его звать – как будто бы впервые.

Потому-то ее голос, как всегда глухой и тихий, не желающий звучать, ударил по ушам. Ей никогда не петь и не перекричать толпу, но в гулкой пустоте длинного коридора ее было слышно четко – равно как и злость, звенящую во всяком слове.

Йергерту хватило взгляда, чтоб понять: Орьяна рассказала.

Йер, сжимающая челюсти, чеканила шаги, пока не оказалась точно перед ним. Уставилась в глаза со всей пронзительностью, что он не переносил.

Без всяких слов понятно было: она в бешенстве.

Он даже не заметил, как рука коснулась рукояти. Девка перед ним была ему по плечи, вдвое уже и по-прежнему никто – послушница без родственников, что могли бы заступиться. Йергерт это знал, но только все равно напрягся, будто не был братом Ордена. Ее не сдержит плащ и правила в уставе.

– Орьяна утверждает, будто вы с ней обязательно поженитесь, – проговорила она четко и раздельно, будто косточки выплевывала по одной. – Ты правда на ней женишься?

– Я отчитаться должен?

Йергерт силился не показать ей удивления, но знал: сошло бы перед кем другим, но эта – видит, понимает. И от этого только сильнее злится:

– Возьмешь ты ее в жены или нет?!

Им очень повезло, что голос ее был глухим и неполетным, а не то весь замок бы услышал, что ее волнует и что Йергерт с Орьей сотворили.

– Да с чего? – Он все пытался делать вид, что сам не удивлен и что он здесь хозяин положения. – Она мне не невеста, да и кто бы ее за меня отда…

– Ну и зачем тогда ты с нею лег?! – Йер сорвалась, не дав договорить. – Здесь полусестры кончились? На третий двор к дому терпимости спускаться слишком далеко?

Она лишь чудом сдерживалась, чтобы не вцепиться ему в ворот. Йергерт прилагал усилия к тому, чтобы не отступить.

– Тебе-то что за дело?

– Содреху что скажешь? А что будешь делать, если она понесет?

– С чего бы? Остальные после одной ночи не несли, а Орья что, особенная? – Он старался пропустить мимо ушей вопрос про Содрехта, но все равно почувствовал себя так, будто получил удар в живот. И против воли злился из-за этого.

Он много сил убил на то, чтобы отмахиваться и не вспоминать. Чтоб убедить себя, что Содрехт никогда за все года ничем не показал, что в Орье заинтересован, и большой беды не будет оттого, что он не первый с нею лег.

И меньше всего Йергерту хотелось, чтобы укоряла его именно Йерсена.

– Все остальные девки запивают ночи дамской благодатью! А Орьяна – дура. Ей в голову бы не пришло.

Он стиснул зубы, чтоб не выдавать тревоги.

– А тебе что за печаль? Завидно, что не ты? – Йергерт и сам не понял, как и почему приплел вдруг это, – просто вырвалось. Но мысль ему понравилась. – Так злит, что все внимание Орьяне, а с твоею тощей жопой на тебя смотреть-то отвратительно?

Йер долгое мгновение не отвечала – и за это время у нее в глазах успело вспыхнуть злое пламя, разгореться; чудилось: вот-вот сожжет ресницы и зрачок. И Йергерту случалось видеть это много раз – достаточно, чтоб знать: задел, попал в больное.

– Слушай, сучий сын. – Йерсена сжала его воротник и дернула вниз резко до того, что в шею отдалось противной болью и он вынужден был наклониться к ней. – Я лично прослежу, чтоб ты сожрал свои кишки, если испортишь Орье жизнь. Ответишь так, как Южные бы Духи с тебя не спросили. Я еще молчу про то, что Содрехт много лет был тебе верным другом, а в твоей уродливой убогенькой душонке не сыскалось благодарности иной, чем взять его невесту!

Он сжал ее запястье до того, что чуть не хрустнуло. Медленно выпрямился.

– Ты на орденского брата пасть открыла, – прошипел он.

Они молча замерли, глядя глаза в глаза: мерились взглядами и выясняли, кто же злее и напористей и чья угроза – не шутливая – будет страшней.

Йерсену не пугало, что он много выше и что смотрит сверху вниз, и боль в руке не впечатляла – только зубы пришлось сжать.

– Только посмей еще сказать мне что-нибудь такое, – яростно добавил Йергерт. – Только мысль об этом допусти, и я снесу твою тупую еретическую голову, а прежде вырву изо рта язык. Ты – мелкая уродливая тварь, завидующая всем тем, чья жизнь счастливее и лучше, чем твоя. Цепляешься за Орью с Содрехтом и притворяешься им равной, места своего не знаешь. Тебя бесит, что я лег с твоей «подружкой», потому что ты завидуешь ей. Хочешь, чтобы и тебя любили – хоть бы и всего на раз и во всех позах. Если я решу однажды отодрать тебя, то ты как шавка в течку побежишь подставить мне дыру, чтоб получить хоть капельку внимания и…

Удар вышел громким. Голова мотнулась так, что чудилось: она оторвалась, и вслед за нею Йергерта всего мотнуло, повело. Под сводами гуляло эхо от пощечины, а стоило ему утихнуть – еще громче зазвенела тишина.

Он поднял взгляд. Невыносимо медленно. Еще не выпрямился даже, только руку прижимал к щеке и над плечом смотрел – как будто бы не мог поверить. Сквозняк трогал выпавшие из узла растрепанные пряди – лишь они и шевелились, пока двое снова пялились глаза в глаза.

– Не подходи к ней больше, – наконец сумела вытолкнуть слова Йерсена. – И ко мне не лезь.

Звучало еще глуше, чем обычно, и к тому же ломко – словно кто-то на морозе растоптал сухие стебельки. И будто даже не она это сказала – призрачное эхо звука народилось само по себе.

Йергерту дался выдох через сжатые до боли зубы. Скула ныла – на ней наливался яркостью синяк.

Удар был унизительный. Убого бабский, какой стыдно возвращать. Спустя так много лет учебы ей бы стоило бить кулаком, как и положено сестре, какой она пыталась стать.

Он мог вмазать в ответ – сильнее, чтобы выбить зуб, сломать скулу и чтобы навсегда запомнила. Но стало бы лишь унизительней – как в те разы, когда его лупила мать.

– Ты зарвалась вконец, – выплюнул он вместо того. – Решила, будто можешь поднимать клешню на орденского брата? Так я покажу, где твое место.

Он отбросил волосы с лица и холодно смотрел вниз, будто вдруг стал выше.

– По уставу наказание за это – карцер и удары плетью. Тебе будет в самый раз.

Орьяна прижималась и сопела ему в шею.

Бойницы, пусть раскрытой, не хватало, чтоб рассеять полумрак, – день оказался сумрачен настолько, что как будто до сих пор не рассвело.

Йергерт все это замечал, как замечал сквозняк, небрежное поглаживание мягкой ладонью и щекочущую в носу пыль, но словно бы издалека – мыслями был не здесь.

Он вздрогнул от настойчивого оклика.

– По-моему, тут следовало бы прибраться, – говорила Орья. – А еще зимой станет совсем темно и холодно. Что будем тогда делать?

Йергерт все не мог от мыслей оторваться, потому только пожал плечами.

– Ты хоть слышишь, что я говорю?

В ответ – рассеянный кивок.

Она с досадой ткнула его в бок, затем еще раз и еще, пока не убедилась, что он обратил внимание.

– Ты снова думаешь о ней? – Вопроса в этом было мало. – Сколько можно?

– Тебе откуда знать, о чем я думаю?

Он мог бы честно ей сказать, что все именно так, но знал, что этим лишь усугубит.

– Я что же, совсем дура, думаешь? – обиженно нахмурилась Орьяна. – Я не вижу, что ли: ты сделал это не из-за меня, а только чтобы Йер подгадить? Не смог упустить возможность, да?

– С чего ты так решила? – вяло отозвался он.

– С того! Как только Йер закрыли в карцере, тебе вдруг стало на меня плевать!

Йергерт в утомлении прикрыл глаза, потер костяшкой бровь. Плевать ему хотелось и на этот разговор – он только раздражал и отвлекал.

Но Орья правильно сказала: когда потянулось время заключения Йерсены, он вдруг понял, что не чувствует ни радости, ни удовлетворения. Ему хотелось видеть ее реакцию и видеть саму еретичку прямо здесь, перед собой, а мысли, что она чего-то сносит где-то там, не стоили и пфеньки.

Радовало его лишь одно: что Содрехт именно теперь отправился в очередное село Жопки где-то там в предместьях и ему не нужно объяснять, как именно так вышло. Если только не приедет через несколько часов, пропустит все вообще – и к лучшему.

Йергерт и сам подумывал найти себе какое поручение, но не решился – побоялся, что вернуться не успеет.

– Йергерт! – Орья снова его тормошила. – Не ходи смотреть, как ее порют.

– Почему? – нахмурился он, абсолютно упустивший, как она вдруг к этому пришла.

– Я так сказала! Мало моей просьбы?

Орья требовательно смотрела в самые глаза – по взгляду было ясно, что отказ она не примет. Он почувствовал, что раздражается: с чего она взяла, что вправе помыкать?

– Пойду, – спокойно сказал он. – Как раз пора.

И поднялся. А Орья завалилась носом в пыльную перину, яростно чихнула и уставилась блестящими глазами. В полумраке только их и различишь.

– Я не хочу, чтобы ты шел!

– И что?

Она сказала это так, как будто он обязан был послушаться. И Йергерт вдруг подумал, что до этого и правда был с ней удивительно покладистым – не из желания ей угодить, а потому лишь, что его устраивали ее просьбы и порывы. До какой-то степени он позволял себе считать, что невозможно было бы ей отказать и что она все сделала сама.

Теперь он видел, что отказывать не сложно.

– И ты в самом деле будешь там стоять, смотреть? Это же… мерзко!

В ее поведении и голосе теперь вдруг засквозила почти паника – Орьяна понимала, что теряет власть. А может, что той власти не было и вовсе.

– Я тебя и не зову.

Под разговор он одевался – медленно и тщательно. И думал, что придется вскоре что-то с Орьей делать – он устал. Не от нее, на удивление, хотя все прошлые обычно утомляли его быстро, – оттого, что слишком уж все затянулось.

Когда это только начиналось, он считал, что лишний раз побесит Йер да привлечет ее внимание. Потом – что просто не одергивает Орью. Ни в какой момент он не предполагал, что эта их интрижка будет длиться. Уж тем более – что станет чем-нибудь серьезным.

– Ну и делай, что захочешь! – рявкнула Орьяна, видя, что он молча продолжает собираться.

Йергерт ясно понимал, что разрешением ее слова уж точно не были, – и наплевал на это. Перебросил плащ за плечи и полез спускаться. Орья ничего не делала и даже не смотрела – будто бы давала еще шанс одуматься. Вместо этого лишь проскрипела лестница.

На улице дул ветер – въедливый, кусачий, заставляющий закутаться в плащ поплотнее. Толстый ватмал оказался кстати.

«Будет холодить следы ударов», – мимоходом промелькнула мысль.

Йергерт ждал этого мига все два дня, что Йер сидела в карцере, – два очень долгих дня. Он даже как-то раз успел подумать, что отнюдь не так приятно применять к ней власть, как он всегда считал. Могла бы с тем же результатом просидеть в доме учения – он так же бы ее не видел, так же маялся.

Пороли на ристалище. Столбы на нем годились для еретиков на Таинстве Греха, годились для того, чтоб провинившиеся полубратья с полусестрами стояли подле них, как будто у позорных, и годились для того, чтоб выпороть послушницу, что позабыла свое место.

Йерсену привели. Два полубрата даже не придерживали ее – шла сама.

На Йергерта она взглянула коротко – так быстро, что он не сумел понять, каким был этот взгляд, а больше она головы не повернула.

– Спину оголи, – велел ей полубрат, – и руки в петли суй.

Он не приказывал и говорил довольно добродушно. Йер ему ответила, но Йергерт слов не разобрал – ее дурацкий голос снова не звучал. Обоих полубратьев слышно было ясно, а она – как будто бы без звука говорит.

Ей дали шнур, чтоб подвязала волосы. Йергерт сглотнул, прижался к ограждению, сжал пальцы на бревне. Меж тонких мельтешащих прядей, что остались не подхвачены, виднелись веточки айну, зеленые и тоненькие.

Резкими движениями Йер принялась распутывать шнур котты, провозилась долго, но в итоге скинула ее до пояса. Хемд рвался на ветру, лип к телу, вызывающе очерчивал фигуру. Стоило Йерсене повернуться боком, очертил и груди – плоские, почти неразличимые.

А еретичка продолжала. Выпуталась и из хемда, прижимала к груди котту раскрасневшимися пальцами, но на лице смущения не показала. Может, его спрятал ветер, без того надувший щеки докрасна.

А Йергерт разглядел теперь: айну тянулись сзади до шнура, висящего на шее, ниже не спускались.

– Вот тут петли, – подсказал ей полубрат.

Она что-то сказала, и мужчины рассмеялись. В ее промелькнувшем на мгновение лице запрятался намек на тонкую улыбку – она редко улыбалась, еще реже – искренне и живо. Йергерт помнил только Ночи почитания. Она веселела в эти праздники, плясала в общей суете, и когда прыгала через костры или болтала с непривычным оживлением из-за вина – тогда лишь улыбалась: ярко, чуть неровно – справа посильнее обнажались зубы, почти до десны.

А Йергерт как дурак смотрел, как пламя обрамляет непривычно мягкие в этот момент черты.

Йерсена подчинилась и прижалась к столбу грудью, чтобы теперь тот держал скрывающую тело полу котты, руки запустила в петли. Ветер рвал подол и рукава да кончики волос, топорщащиеся из грубого узла. И Йергерт мог поклясться, что по голой спине бегают мурашки, дрожь, и он бы много дал, чтоб только прикоснуться – хоть бы кончиками пальцев – и почувствовать под ними трепет мягкой кожи, провести вдоль позвонков.

Но он лишь крепче сжал бревно. Досадовал, что видит только спину, не лицо. Наверняка Йерсене было страшно, как бы ни храбилась и ни делала вид, что ей все равно.

Но перед ним она бы этого не показала.

А больше не пришел никто. Он был этому рад – как будто все происходило только для него. И только он, помимо полубратьев, будет видеть эту спину, уязвимую и беззащитную; лишь он заметит побелевшие костяшки на руках в кожаных петлях.

Плеть наконец-то размотали. Йергерт видел, как Йер чуть заметно шевельнула головой и покосилась краем глаза – по тому лишь, как она следила за движением хвоста, понятно было, что она действительно напряжена.

Мужчина щелкнул в сторону на пробу – и Йерсена мелко вздрогнула. Наверняка, как и всегда, сдирала теперь пленочку с губы. А Йергерт представлял это так ясно, что с усилием втянул в себя холодный воздух и не рисковал моргать – боялся пропустить хоть бы мгновение.

И наконец спину куснул первый удар. Йер если вдруг и вскрикнула, то слышно не было. На коже наливалась красным полоса, контрастная настолько, что казалось, то не просто след, а кровь.

Рот полнился слюной – густой и вязкой. Взгляд не оторвать, хоть Йергерту и захотелось – он не мог.

«Ты этого так ждал – теперь смотри», – натужно повелел он сам себе.

Проворным росчерком мелькнул второй удар. И в этот раз Йер дернулась заметнее, голову запрокинула, а Йергерт даже не заметил, как под пальцами в труху рассыпалось бревно.

Второй след лег внахлест, и Йергерту казалось, что он ощущает эту судорогу мышц, что сжались до упора, что он не просто видит, но стоит как будто рядом с ней и изнутри может почувствовать струной натянутые нервы – и ее, и свои собственные.

Заполошной вспышкой промелькнула мысль: он мог сейчас остановить все это, мог сказать, что хватит, что уже достаточно. Что эти два удара – уже больше, чем на самом деле он хотел бы видеть. Что все упоение, какое должен был почувствовать сейчас, он ощутил еще тогда, когда увидел оголенной спину.

Йергерт снова тяжело сглотнул и руки сжал еще сильней. Он вынудил себя ждать и смотреть, как кожа наливалась краснотой, расчерченная новыми следами. И только в одном месте, там, где множество ударов наложились друг на друга, все-таки набухла капля крови. Ярко алая и видная даже поверх следов кнута, она невыносимо долго собиралась, пока наконец не поползла вниз, оставляя за собою тонкую дорожку, повторяя рельеф позвонков, дрожа в такт вздохам.

Йергерт чуть не потянулся, чтоб поймать ее, – он не достал бы, но отчаянно хотел и даже ощутил во рту ее соленый вкус.

И в самом деле ощутил – он прокусил губу, и сколько бы ни сглатывал, металл не выходило смыть.

– Накинь, – сказал Йерсене полубрат, снимая плащ, пока второй неспешно сматывал свой кнут. – А то все вещи кровью перемажешь. Проводить в фирмарий?

Ее слов опять не было слышно, но по мелкому движению понятно – отказалась. Дергано накинула плащ, сжала полы, запахнула на груди. Полубрату плащ этот едва ли доходил до пояса, ей – чуть не до колен.

На Йергерта она опять не глянула – нетвердым шагом поплелась наверх. А он почти окликнул.

Слишком уж хотел, чтоб все же посмотрела. Он подумал: вот сейчас мог бы сказать ей, что бояться больше нечего – в последний раз он сделал так, теперь не тронет. Точно не своей рукой и точно не захочет снова наблюдать.

Но если бы он так сказал, она бы не взглянула на него с тех пор ни разу – смысла больше не было бы. И он промолчал.

Но только если бы она взглянула, обязательно бы поняла – всегда все понимала.

Йергерт до последнего смотрел ей вслед. Она не обернулась.