Зима задышит над Лиессом. До снега будет еще с месяц, но минует время Духов Запада, наступит – Духов Севера. Густое чувство угасания и смерти вмерзнет в удивительно прозрачный воздух, а в стенах дома конвента займутся жар и суета.

Детвора заносится – то дров понадобится натаскать с укутанного инеем двора, то отыскать, где дверь забыли затворить, что продувает весь этаж, то кто-нибудь из полубратьев и полусестер окатит себя кипятком, и их понадобится подменить…

Йер будет тяжело прощаться со всем этим. Она соберет пожитки – те немногие, что накопила: пару сменных хемдов и чулок, ремень, заношенный и перетертый, немного милых сердцу бесполезных мелочей: красивый камешек, клочок цветастой ткани и подаренную братом Кармундом заколку – все, что влезло под подушку. Ничего особенного, но тюфяк в приютском дормитере вдруг осиротеет, что-то выдаст в нем бесхозность, какой насквозь прорастает всякий дом, лишившийся жильцов.

Йер напоследок бросит взгляд на комнатушку – и увидит ее вдруг глазами чужака, что заглянул на миг, а не прожил здесь восемь лет.

Бесчисленные тюфяки, наваленные вкривь и вкось, – все старые, пролежанные, изуродованные топорщащейся во все стороны соломой – латаная-перелатаная ткань не в силах удержать ее. Тростник и травы на полу истоптаны в сухой и пыльный сор – его не вытравить ни веником, ни щеткой.

На уж давно не беленных стенах – разводы, трещины, по низу – вязь царапин и засечек. Йер их знает наизусть. Со́лла считала черточками дни, давно уж забранный жрецами Мерн пытался учить буквы, выцарапывая их в побелке, а у Ро́зьки в изголовье как-то раз с хихиканьем вывели слово «хер» – и та стыдливо прятала его подушкой от суровой Бриньи.

Это все – воспоминания, какие станут прошлым и закроются белесой дымкой Повелителя Туманных Троп. С ними же уйдет и третий месяц осени, невыносимо вязкий и тягучий, словно тридцать дней растянутся на год. И он разделит жизнь на до и после: в старой будет лестница с цветными витражами, крик над мертвым телом, дни, прошедшие в оцепенении, и лента на могильном древе. Йер поднимется туда аж дважды – раз на похороны, раз на День поминовения.

Она не будет знать, действительно ли вправе поминать Йегану, – та не только умерла из-за нее, но, может быть, и родственницей вовсе не была. Но Йер рассудит, что теперь уж поздно сомневаться, – пусть сомнения лежат в корнях, засыпанные вместе с настоятельницей, и пусть все теперь считают, что на место Йер пришла Йерсена Мойт Вербойн.

Ей будет одиноко. Больше всего – из-за брата Кармунда. Его она будет бояться больше остальных и тихо сторониться оттого – он мог понять, узнать ее секрет. Он не задаст вопроса – никакого. Ни что сталось там, на лестнице, ни почему она теперь старается не попадаться на глаза. Так он ее отпустит.

Так будет правильно – то, что простительно девчонке безымянной, не позволено Йерсене Мойт Вербойн. Но разве легче оттого, что это понимаешь?

Поймет она еще одно: все лишнее, все, что мешало ей служить – готовиться к тому, – ушло. Духи не обманули, выполнили просьбу в точности.

И Йер переберется в дормитер дома учения во имя их и им в угоду. В прошлом останется унылый бесполезный труд. В прошлом – и дормитер приюта. В прошлом – Кармунд, без кого ей станет совсем одиноко.

Утешением ей станет Орья – теперь им годами быть соседками по койкам – и та честь, какой она ждала годами: в этот раз ей разрешат выйти в ночь Лунного Огня.

Йер выйдет. Ступит на зеленую от малахита площадь, встанет в центре и позволит пламени объять себя едва не до макушки. Как и говорили, жара не почувствует – только щекотку, да и то не в теле, а в душе, что может ощущать энергию Фатар. Грань сделается тонкой и податливой: чуть пожелай, лишь только мысль допусти – и разойдется; можно будет сотворить такое колдовство, какое раньше было не представить.

Однако в эти ночи колдовать нельзя, и Йер порыву не поддастся, но чувство будет упоительным. Вместо того она посмотрит в зелень пламени и обратится к Духам, скажет им: я сделала, как вы желали, отдала все, что могла. Я теперь ваша, вам служу – и пусть мне ничего не помешает.