Дэниел был в зале. К нему подошла высокая женщина явно с намерением поговорить.

– Здравствуйте, Дэниел, вы меня не помните?

В голове у Дэниела завертелась картотека имен, но он не мог вспомнить эту женщину.

– Я дочь Неда и Джейн, Анджела.

Она протянула ему руку, но, пока он пожимал ее, глядела на него не слишком-то тепло, скорее по-деловому. Она была одета, как заметил про себя Дэниел, немного в стиле Гонории: джинсы, ботинки, свитер под хорошо скроенным пиджаком, шелковый шарф, жемчужные серьги. Лет ей было… сорок пять – пятьдесят? Сложно сказать; у нее явно был хороший парикмахер-колорист, а макияж не прятал возраст, а скорее преподносил его с выгодной стороны.

– Анджела. Вы юрист?

– Да.

– И у вас есть сестра… не юрист?

– Джиллиан. Нет, не юрист. Она пошла по стопам отца. Преподает. Как ваши дела? Папа говорит, у вас тут идет битва за скамьи?

– Ну, не то чтобы битва. Но нам еще предстоит достичь соглашения.

– Если что, Дэниел, я адвокат.

Он улыбнулся.

– Надеюсь, нам никогда не понадобятся ваши услуги.

Она тоже улыбнулась и сказала:

– Раз уж речь об услугах, у меня к вам деловой разговор. – Дэниел взволнованно посмотрел на нее. – То есть это мне нужна ваша помощь.

– Ах да, конечно.

– Можно с вами встретиться? Только мне нужно срочно, потому что завтра я должна быть в Лондоне.

– Вы можете прямо сейчас?

– Сейчас? Да, могу. А вы разве не заняты?

– Я не обязан все время находиться на одном месте. Пойдемте?

И он указал на двери главного зала. Как только они вышли во двор, Анджела спросила:

– Вы в последнее время ничего не замечали за папой?

– Чего именно?

– Что он сдал.

– Нет. Немного хромает, но он всегда хромал. Наверное, когда-то играл в регби? А вообще он сейчас, наоборот, весьма оживлен. Его очень интересует местная история.

– Да, он нам про это рассказывал – вернее, все уши прожужжал. – Она обернулась и посмотрела на большое окно. – Я говорю не столько о физическом состоянии, сколько о его рассудке.

– Что вы имеете в виду?

– Он теперь реагирует на все не так внимательно и живо, как раньше. Иногда я с ним говорю и прямо чувствую… что он куда-то уплыл. А если это заметно даже мне по кратким встречам и телефонным разговорам, то что, интересно, видят окружающие?

– Вы говорили об этом с мамой?

– Боже мой, нет. Пока что нет. Она и так слишком тревожная.

– А с сестрой? Она сегодня приехала?

– Да, где-то тут в саду. Она такая же, как мама, сразу разнервничается.

Дэниел немного подумал.

– Честно говоря, я ничего такого не замечал, но я и не присматривался. Теперь присмотрюсь.

– Спасибо. – Она порылась в сумочке и извлекла стопку визиток, затем, пролистав ее, протянула одну Дэниелу. – Если что, позвоните мне. Мой личный номер вот тут, на обороте.

Они помолчали.

– Я бы дал вам визитку, но, к сожалению, у меня ее нет, – сказал Дэниел. – Мой номер – Чемптон 431. Если такая подсказка поможет, это дата Первого Эфесского собора [60].

Анджела достала из сумки дорогую на вид ручку.

– Можете мне его написать? Вот здесь.

Ручка была винтажная – «Монблан майстерштюк 146».

– Боже мой, – сказал Дэниел, – какое сокровище!

– Ручка? Подарок бывшего мужа. Так же как машина и дом. Можете считать меня сентиментальной.

Дэниел записал свой номер телефона на обороте другой ее визитной карточки. Похоже, визитки у нее были разные: на одних телефонов значилось больше, чем на других; видимо, решил Дэниел, они для разных клиентов, важных и не очень. А один номер вообще показался ему номером мобильного телефона, и он едва удержался от искушения заглянуть ей в сумочку: он никогда еще не видел мобильника. Но вместо телефона Анджела достала органайзер «филофакс». Дэниел ощутил в груди какой-то мимолетный трепет – не зависть, нет, скорее грусть оттого, что все, чем он может похвастаться, – это «Ежедневник приходского священника», специальное издание для клира. В нем содержались разные полезные мелочи, например коллекты дня [61] и даты постных дней, но увы, рядом с изделием, едва сошедшим с раскаленной наковальни прогресса, он выглядел заурядным, как брючные зажимы для езды на велосипеде.

Анджела Твейт удалилась в сторону огорода, а Дэниел вернулся в прохладный зал.

– Члены семьи до сих пор здесь живут? – спросила его какая-то женщина, с восхищением глядя на большое окно. Она говорила с акцентом – кажется, французским.

– Да, – ответил Дэниел, – это родовое поместье.

– А чем же они… занимаются?

– Ну, например, сельским хозяйством. Имение очень большое, пятнадцать тысяч акров, так что, как вы понимаете, присматривать за ним – дело непростое.

– Да, но чем занимаются эти лорды? Помимо того, чем занимаются и фермеры?

– Лорд де Флорес – член парламента, его верхней палаты, палаты лордов.

– То есть они до сих пор управляют страной?

– Нет, не совсем управляют. В действительности страной руководят избранные члены парламента, одного из которых королева назначает главой правительства, если он или она получает поддержку большинства членов.

– То есть на самом деле правит королева?

– Она стоит во главе государства, и без ее санкции ничего в стране не делается, но сама она следует советам министров.

– Странный способ управлять страной.

– Но, кажется, он работает.

– А мы у себя в стране отрубили королю голову.

– Да, мы тоже, но потом посадили на трон нового. Семья де Флорес, кстати, сыграла в этом событии важную роль.

– Да-да, и мы так делали, и не один раз, но это никогда не длилось долго. Вероятно, у нас в стране просто не было де Флоресов? Хотя вообще-то это французская фамилия. Наверное, их предки приплыли в Англию во время la conquête normande[62]? А теперь этот лорд ездит в Лондон и заседает там с королевой.

– Я не уверен, что лорд де Флорес по-настоящему глубоко погружен в государственные дела, – сказал Дэниел, попутно задумавшись, когда Бернард в последний раз обращался с речью к коллегам из парламента; впрочем, в парламентском баре, может быть, и обращался. – Но связи с Францией у семьи и правда крепкие. Вы, наверное, знаете, что тут во время войны располагался французский госпиталь. Даже де Голль приезжал.

– Да, знаю. Мой дядя здесь был. Я всегда хотела здесь побывать. Он много вспоминал это место.

– Он был ранен?

– Кажется, да, но сюда он попал не из-за раны. Он был… как его… instructeur. Он служил в… не знаю, как сказать… Fusilier marins.

– Во флоте. У нас это так называется.

– Да-да, и он очень шовинистически говорил о солдатах. Но я знаю, что ему здесь нравилось. Представляете, на войне нравилось? Всё, кроме еды. Еда была такая ужасная, что они учили местных девушек готовить простые французские блюда: hachis Parmentier, soupe à l’oignon. Даже обычные salades[63] они не умели готовить.

– Боюсь, свою кухню французы увезли с собой. У нас тут все очень по-английски… сплошной ростбиф.