Бернард налил всем выпить. Дэниел, Нил, Алекс, Хью и Гонория сидели в библиотеке. В окно было видно, как на дальнем берегу пруда пожарные поливают водой то, что осталось от купальни. Бригада криминалистов уже обнаружила там тело. Они пришли к выводу, что это труп женщины ростом около пяти футов трех дюймов.

Дэниел с Нилом принесли в дом слабый запах гари – обычно так пахнет одежда после Ночи Гая Фокса. Все почувствовали этот запах и помрачнели.

Все, кроме Одри.

– Подумать только, Кэт Шерман! – воскликнула она. – Да как же могла женщина ее роста и в ее годы – она же была сущая птичка – убить двух мужчин вдвое больше ее, одного заколоть, другого забить до смерти?

– Просто она знала, как правильно это делать, – сказал Бернард.

– Да, – сказал Дэниел, – думаю, так и есть. Во время войны здесь был не только санаторий.

– Не только, – подтвердил Бернард. – Здесь был учебный центр УСО.

– УСО? – переспросила Гонория.

– Управление специальных операций, – пояснил Бернард. – Они набирали мужчин и женщин и забрасывали их во Францию, в тыл врага, где те должны были работать вместе с участниками Сопротивления. Они приезжали сюда – наверное, привыкнуть к французам и французской речи, поэтому офицеры французской разведки тут тоже жили. Одним из них как раз и был тот художник. А Кэт Шерман, которая служила у нас горничной или на кухне – не помню точно, – как раз в числе прочих слуг осталась следить за домом, когда сюда приехали французы. Ну и дальше, должно быть, все закрутилось.

– Надо же, роман! – сказала Одри. – Между судомойкой и бравым французским офицером.

– Да, думаю, у них и впрямь завязался роман, и в хаосе войны и переездов наша судомойка – кстати, кажется, она была все же не судомойкой, но речь не о том – перешла черту. Я сейчас не о черте между господами и слугами, между ними различие почти стерлось в годы войны, и не о черте между дозволенным и запретным – какие запреты, когда мир в огне? Я говорю о той черте, которая разделяет военных и гражданских. Этой черте французы, особенно творческие вроде тебя, Алекс, не придавали того значения, которое придаем ей мы.

Гонория была озадачена:

– Папочка, ты хочешь сказать, что Кэт Шерман работала на УСО?

– Нет, конечно. Хотя кто знает?

Тут в разговор вновь вступила Одри:

– А ей это было и незачем. Она была умная, сильная женщина – но вы, возможно, этого не замечали, ведь чего ждать от простой горничной? Да и никто из нас не замечал: для нас всех они с Дорой были всего лишь старыми девами, живущими в крохотном домике в забытом Богом месте. Но в годы войны множество женщин, от которых никто ничего не ожидал, творили настоящие чудеса.

– А в главном доме, – добавил Бернард, – в те годы обитало братство близких по духу людей – и не только братство, но и сестричество. Кэт была одной из них.

– Она не просто была одной из них, пап, – заметил Алекс. – Все-таки очень странно, что ее научили убивать людей.

– Я думаю, она была влюблена.

– И он тоже, – сказал Дэниел. – Потому он и изобразил ее на этой фреске в купальне.

– А кто она на этой фреске?

– Влюбленная женщина.

– Влюбленная на фреске – это Кэт Шерман?

– Да. Я не сразу это понял, потому что мне, как и вам, просто не пришло в голову, что художник мог захотеть ее нарисовать. Я не видел ее его глазами.

– Кажется, это становится лейтмотивом наших разговоров, – заметила Гонория.

Дэниел продолжал:

– Итак, посреди военной сумятицы между ними завязался роман. Все было зыбко, неопределенно, основания мира содрогнулись.

– А ее возлюбленный, этот художник, – сказал Бернард, – был в том самом самолете, который потерпел крушение у нас в парке. Она, наверное, слышала этот грохот. А может быть, даже видела все своими глазами? Нас-то в то время не было в имении. Я очень расстроился, когда узнал о его смерти, но в те годы погибало столько народу… Мы не скорбели ни о ком подолгу. Проехали, и живем дальше.

– Но он оставил в память о себе фреску в купальне, и об этой фреске никто не знал – вернее, знали очень немногие. И только когда я сделал шаг назад, замолчал тогда в церкви и присмотрелся, я понял, что на этой фреске изображена она. Та же фигура, тот же силуэт, та же поза. Она всегда сидела в церкви именно в этой позе, склонив голову набок именно под этим углом. Я заметил это потому, что она одна из немногих внимательно слушала мою проповедь.

Всем стало немного неловко – всем, кроме Бернарда: тот не понял намека.

– И тогда вы поняли, что у Кэт было бурное прошлое и что оно связано с французами. Связано самым интимным образом, – сказал он.

– И что она родила ребенка, – сказал Нил.

Бернард кивнул:

– Похоже на то. Я помню, что в 1943 году или около того она вдруг приехала к нам в Раднем и что Дора, которая приехала туда еще раньше с моей матушкой, принялась с нее пылинки сдувать.

– Значит, она и правда родила ребенка?

– Скорее всего. Мой папа и тогдашний ректор поступали в подобных случаях так: незамужних беременных служанок отсылали в Норфолк или в Аргайл, они там рожали, а потом ребенка отдавали на усыновление.

Одри кивнула.

– А потом ей пришлось вернуться, и в имении все всё про нее знали, но все помалкивали, и ей лишь оставалось горевать о смерти любовника, о котором она даже ни с кем не могла поговорить, и об утрате ребенка, о котором тоже никому не полагалось знать. В своей памяти, в сердце, в глубине своей души она похоронила их обоих. Как это все печально.

– Каноник Долбен упоминал, что… – начал было Дэниел, но Нил его перебил:

– Эрве Гоше?

– Думаю, да. На самом-то деле сын всегда был с ней рядом. Но вряд ли он знает, что Кэт – его мать.

– Была его матерью, – поправила его Гонория. – Но все это не объясняет, зачем ей понадобилось убивать Энтони и Неда.

– Кажется, я знаю, – сказал Дэниел. – Где Кэт и Дора всегда сидели в церкви?

– На задней скамье слева, – сказала Одри.

– На задней скамье. А почему?

– Потому что в Чемптоне все норовят сесть сзади, – сказал Алекс.

Дэниел покачал головой:

– Потому что там никто не заметит.

– Не заметит чего?

– Как она плачет. Ведь это стальная Кэт, в жизни ни слезинки не проронившая, всегда смотревшая реальности прямо в лицо. Разве могла такая женщина разделить с кем-то – да и просто обнаружить хоть перед кем-то – свое горе? Потому она и сидела на задней скамье, и это место закрепилось за ней, и одна лишь Дора видела, как по лицу ее, точно вода из скалы, текут слезы.

– Но что же ее спровоцировало? – спросил Бернард.

– Мои слова. Я объявил о готовящейся в церкви перестановке. Заднюю скамью, ее скамью, планировалось убрать – а мы же помним, сколько всего уже отняла у нее жизнь. Лишиться того малого, что у нее оставалось, своего места в церкви, места, где она могла свободно горевать, было для нее невыносимо. Даже подумать об этом было невозможно – и что-то в ней надломилось. А я ни о чем не подозревал.

Одри спросила:

– Но все равно зачем ей понадобилось убивать Энтони? Она зашла в церковь и увидела, что он молится на ее личной скамье, – так, что ли?

– Он не молился.

– Он стоял на коленях, даже подушку подложил. Что же еще он мог делать?

– Помните, о чем мы говорили, когда обсуждали возможность убрать задние скамьи? Если бы, как утверждали некоторые, эти скамьи оказались средневековыми, убрать их было бы не так просто. Но на днях мы с Бернардом просматривали бумаги, над которыми работал Энтони, – помните, Нил, вы их вернули, – и я нашел там журнал столярной мастерской 1880-х годов. Там была графа «мебель для церкви». Что еще в церкви делается из дерева, кроме скамей? Если наши скамьи изготовлены столяром, работавшим в имении в 1880-е годы, то на них должно быть его клеймо. Я думаю, этим и занимался Энтони в тот день – искал отметку столяра, чтобы понять, изготовлены ли скамьи в Викторианскую эпоху. Как и подобает добросовестному церковному старосте. Если бы выяснилось, что скамьи викторианские, их можно было бы со спокойной совестью убрать, и тогда Кэт лишилась бы своего места.

Одри все еще ничего не понимала:

– Но как же Кэт догадалась, что именно делает Энтони?

– В ту субботу был День открытых дверей. Энтони сидел у себя в кабинете, возле старой кухни. Кэт и Дора волонтерили, показывали посетителям, как жили раньше слуги, водили их на кухню и на чердак. Помню, как Кэт ворчала, что приходится все время взбираться и спускаться по лестницам. Алекс спугнул Энтони, и, уходя, он оставил журнал столярной мастерской открытым у себя на столе. Скорее всего, Кэт прочла эту запись и поняла ее смысл. И пошла в церковь, чтобы проверить, какого века скамьи. Как и Энтони. Боюсь, она решила, что не может позволить ему раскрыть эту тайну.

– И поэтому его убила. Боже милостивый!

– Да. Она взяла секатор, хоть это и не самое удобное орудие убийства. Но она умела убивать. Запрокинула ему голову назад и проткнула острием сонную артерию. Он, по всей видимости, почти моментально лишился чувств. А она, никем не замеченная, пошла домой. Разве что Дора заметила ее отсутствие.

– А зачем она убила Неда?

– Нед вторгся в ее прошлое. Он помогал Катрине Гоше готовить школьный проект к следующей годовщине начала Второй мировой войны. Они собирались воссоздать атмосферу Чемптона в те годы и выяснить, как тогда жили люди. Нед опрашивал тех, кто жил тут в военное время, особенно ему было интересно про членов «Свободной Франции». Он подкараулил старого Гилберта Дрейджа, когда тот закалял свои георгины, или что там у него растет. Гилберт, как оказалось, помнил французов и отозвался о них весьма нелестно – мол, это были наемные убийцы, головорезы, насильники, – а его соседка, Кэт Шерман, наверное, сидела у окна и все слышала. И мысль о том, что старина Гилберт мог ненароком выдать Неду ее секрет, оказалась для нее невыносимой.

– А совершив одно убийство, она не остановилась и перед вторым, – заключила Одри.

– Да, – сказал Дэниел. – Потому она и убила Неда. И еще из-за фрески. Его эта фреска заворожила, и он, по своему обыкновению, решил ее сфотографировать. Не знаю, случайно ли Кэт увидела, как он бродит возле купальни, или поджидала его там. Кстати, я думаю, она часто там бывала. Не бродяги же мыли за собой посуду. И тогда она взяла этот якорь… как, Нейтан говорил, он называется?

– Якорь-кошка.

– И, видимо, подкралась к нему сзади и ударила его этой кошкой, а потом спихнула его тело в пруд.

– Но она должна была вся перемазаться в крови, – сказал Алекс. – И когда протыкала Энтони сонную артерию, крови тоже должно было хлынуть море.

– Мы же помним, что она подошла к Энтони сзади, а кровь брызнула вперед. Что же до Неда… Рядом была купальня, она могла вымыть руки и застирать одежду. К тому же она всегда ходила в темном пальто и шляпе, а на них пятна крови вообще незаметны – да и все равно никто бы ее не увидел, а если бы и увидел, то не обратил бы внимания.

– Иногда убийство словно прорывает плотину, – сказал Нил, – и за ним следуют второе и третье…

– Слава Богу, у нас обошлось двумя, – сказала Гонория.

– Не обошлось, – сказал Дэниел. – Мне очень жаль, но недавно Стеллу Харпер обнаружили мертвой в ее доме.

Все удивленно вскрикнули.

– А я-то гадала, почему она не пришла на похороны, – сказала Одри.

Нил поспешил вставить:

– В данный момент мы не можем ничего утверждать.

– Все дело в скамьях! – воскликнул Тео. – Точно. Когда я был в гостях у сестер Шерман, Дора упомянула, что Стелла пошла на попятную и согласилась убрать скамьи. Кэт это потрясло – помню, мне ее реакция показалась странной. А вот, оказывается, в чем дело. Стелла же была главной защитницей скамей. А потом вдруг передумала.

– А почему, кстати? – спросил Дэниел. – Стелла никогда от своего не отступалась. Это ты вмешалась, мам?

Одри выпрямилась.

– Я с ней поговорила. Объяснила ей, что к чему. Она вняла доводам рассудка.

– Но разве это весомый повод ее убивать? – спросила Гонория.

– В глазах Кэт это было предательством, – сказал Бернард, – и этого предательства она вынести не могла. И вообще она была не из тех, кто легко забывает обиды.

– Торт с грецкими орехами, – вдруг сказала Одри.

– Торт с грецкими орехами?

– Когда я возвращалась вчера из паба, – она обвела взглядом присутствующих, – ну, после того как купила херес для соуса, а то епископ у нас последний выпил, – я увидела на пороге Стеллиного дома Кэт с жестянкой для торта в руках. Она пекла такие торты, а Стелла их обожала. Вот как она ее убила, да?

– Как я уже сказал, миссис Клемент, мы не можем пока ничего…

– Но как Кэт научилась разбираться в ядах? – спросил Тео.

– Ее отец служил у нас лесничим, – сказал Бернард. – У него в хозяйстве чего только не водилось: и мышьяк, и стрихнин. Вероятно, и у Эджи еще остались яды.

– И не забывайте: в годы войны в доме была лаборатория, – добавил Дэниел. – И производили там явно не питьевую соду или медный купорос. Правда, после войны все химикаты наверняка вывезли…

– Нет, – сказал Бернард. – Когда мы вернулись в Чемптон, дом выглядел так, будто военные просто сбежали под покровом ночи. Они оставили все как было.

Алекс кивнул:

– В одной из хозяйственных построек полно пробирок, конденсаторов и банок не пойми с чем. Я целую кучу извел на свой учебный проект.

– Наверное, она была в таком отчаянии, – сказала Гонория. – Ее незаживающую рану, ее тайну, ее позор могли обнаружить. Причем ее собственный сын. Боже, каково будет Эрве это все узнать?

– Не знаю. Может быть, именно поэтому она решила покончить с собой? Она не могла вынести мысли о том, что Эрве узнает, кто она такая и что сделала.