Фанни казалось, что мир превратился в вату. Все было зыбко, и тревожно, и больно. Пожалуй, ее состояние походило на самое сильное похмелье, какое только можно себе представить.

Ее убивал стыд – разумеется. Перед каждым жителем Нью-Ньюлина, которому она причинила боль.

Пожалуй, в такие моменты все, чего она хотела, – исчезнуть навсегда и насовсем, так, чтобы даже следа от нее не осталось, даже памяти.

И вдобавок она презирала себя за то, что все еще жива. Куда милосерднее было бы перерезать себе вены и перестать причинять страдания окружающим.

Она так долго искала место, где перестанет ранить других, но все еще не нашла его. Нью-Ньюлин порой казался похожим на такое место, но потом что-то случалось, и хрупкое равновесие рушилось. Она опять чувствовала себя изгоем, кем-то, недостойным ни дружбы, ни любви.

В очередной раз очнувшись от забытья, Фанни поняла, что находится в невидимых объятиях Кенни. Так сложно привыкнуть – вроде как он рядом, а вроде как его и нет.

– Прости, – прошептала она, накрывая крупными ладонями его руки. На ощупь Кенни все еще оставался плотным. Это было даже забавно: роман женщины, которая хотела исчезнуть, и мужчины, который на самом деле исчезал. – Ты был на первой линии ударной волны. Очень тяжело пришлось?

– Все хорошо, – неуловимый поцелуй в щеку, неуловимые легкие ласки, неуловимый человек рядом, – со всеми все хорошо.

– Как славно, – Фанни устроилась поудобнее, не смея объяснить произошедшее.

Какая, по сути, разница, что за драма тебя настигла, если эта драма превратилась в стихийное бедствие для других.

– Ты дурочка, – вдруг сказал Кенни. – Тэсса только посмеялась, прочитав про гарем. Камила восприняла это как дурную шутку. Одну тебя написанное задело по-живому. Почему ты в меня совсем не веришь?

Это было обидно.

Фанни хватало и своих сожалений, чтобы слышать чужие упреки.

Но это было и справедливо.

Лишь она повелась на подобную провокацию, потому что все удары попали точно в цель. Она была самой уязвимой, а поэтому – самой опасной.

– Я и сама не пойму, почему мне все время чего-то не хватает, – проговорила Фанни. – Вроде ведь должна быть счастлива, так почему же нет?

– Может, нам пора завести ребенка?

Дыхание у нее остановилось.

Ребенок?

О, этот сосуд смог бы вместить в себя всю любовь, на которую Фанни была способна.

Но… ребенок?

Никто не заводит детей только потому, что им чего-то не хватает.

Или только поэтому их и заводят?

Чтобы заполнить неясную пустоту внутри? Чтобы перестать задавать себе вопросы, но найти вдруг ответы?

Как можно быть уверенной, что сделаешь кого-то счастливым, если даже саму себя не получается?

– Ты с ума сошел? – спросила она с запинкой. – Как он будет расти рядом с матерью-баньши?

– Ну мало ли орущих матерей в мире!

– Кевин Бенгли, не смей шутить о таких важных вещах, – рассердилась Фанни.

– Милая, разве тебе не интересно, какой из инстинктов в итоге победит? Материнский или инстинкт баньши?

Фанни промолчала, пытаясь осмыслить глобальность его затеи.

Такое большое дело.

Такое страшное.

А потом она вдруг расхохоталась.

– Боже, – воскликнула Фанни, – мы можем произвести на свет баньши-невидимку! Вот это будет номер!

Холли вернулся в контору, волоча за собой Уильяма – воздушного шарика.

– Получите-распишитесь, – отрапортовал он, – вот вам и колыбель Нью-Ньюлина. Осторожно, притолока! Ну да, потолки тут низкие… Как ваша голова?

– Я отлично себя чувствую, – проинформировал Уильям, болтаясь наверху.

Холли, задрав голову, посмотрел на него с явным неудовольствием.

– Нет, так совершенно неудобно разговаривать. Тэсса, сделай с этим что-нибудь, – потребовал он.

– Например, что? – заинтересовалась она.

– Например, я могу потянуть его за ногу, а ты надавишь на плечи. Тогда он усидит в кресле хотя бы пять минут?

Тэсса, конечно, уже растеряла большую часть своих способностей, но все равно она всегда будет сильнее, чем все остальные люди, выносливее и внушительнее. Ярче будет видеть цвета, лучше слышать звуки и тоньше ощущать запахи.

– Ну допустим. И что изменится за пять минут?

– Кто знает. Может, вся его жизнь?

– Простите, – пробубнил Уильям. – Признаться, я не очень понял тему нашей беседы… Что-что мы должны обсудить?

Холли, не отвечая, вцепился в его ногу и дернул ее вниз. Тэсса, чувствуя себя членом вооруженной банды, послушно перехватила Уильяма возле дивана и налегла на его плечи.

– Прекрасно, – одобрил Холли, сбегал к своему этюднику и вернулся с маркером. – Позвольте вашу ногу, сэр Улетайка.

– А?

– Штанину, говорю, задирай.

Уильям беспомощно оглянулся на Тэссу, но что она могла сказать?

Можно быть мэром и шерифом сумасшедшей деревни, но представления не иметь, что происходит в голове одного гениального художника.

Поэтому она продолжала честно удерживать Уильяма на диване.

– Щекотно, – застенчиво признался он, когда Холли закатал его штанину.

– Терпи, – строго велел Холли.

Он зажал зубами колпачок маркера и принялся что-то рисовать на щиколотке Уильяма.

Вытянув шеи, Тэсса и Уильям наблюдали за тем, как он сначала нарисовал одну гирю на левой ноге, потом на правой. Подумал и добавил в кружочки надпись «500 фунтов».

– Этого же хватит? – сам себя спросил Холли, а потом закрыл маркер. – Тэсса, выпускай!

Она подняла ладони, и Уильям не взмыл к потолку, остался сидеть на диване. Потом он, изумленный сверх всякой меры, неуверенно встал и сделал несколько шагов.

Не по воздуху.

А по полу.

– Быть не может! – выдохнула Тэсса. – Это ведь всего лишь рисунок!

– Не «всего лишь рисунок», – передразнил Холли лукаво, – а мой рисунок.

– Я хожу! – закричал Уильям. – Я действительно хожу!

– Прекрасно, – Холли, казалось, нисколько не впечатлен. – Позже я сделаю ему татуировки, закажи мне для этого специальный аппарат.

– Ты еще и тату-мастер? – удивилась Тэсса.

– Пока нет, – ухмыльнулся он. – Да что там сложного! Поди, дубина Фрэнки знает толк в наколках, или чем они там в тюрьмах занимаются?

Тэсса ответила ему скептическим взглядом.

Холли замахал руками:

– Неважно, неважно, посмотрим обучающий ролик в интернете. Может, уже поговорим о деле, Уильям? Ну, как миллионер с миллионером?

– Конечно, – благодарный Уильям смотрел на него с благоговением. – Я согласен на все.

– «Все» у меня есть дома, – с гримаской парировал Холли. – А вы ответьте мне на один вопрос: Нью-Ньюлин – колыбель мира или его могила?

– Колыбель, – воодушевленный Уильям прямо сейчас повсюду видел только хорошее. – К черту могилы!

– Прекрасно. В таком случае не будете ли вы столь любезны стать со мной соучредителем нью-ньюлинского приюта для особенных детей?

– Да блин, – простонала Тэсса, – это же сколько бумаг оформлять придется!

Уильям молчал, и Холли взялся за уговоры:

– Ну, подумай сам, старина. У нас есть пустой пансионат, в котором можно разместить школу. Есть пустырь вместо кладбища, где отлично разместится спортивная площадка. Есть подводный тентакль, который может найти и привлечь сюда учеников и учителей. Есть деньги. А главное – у нас есть я. Открою класс живописи, потому что плох тот гений, который не породил еще более гениального ученика! Кажется, я дорос до того, чтобы делиться своим мастерством с другими.

– Камила выставила свой дом на продажу, – припомнила Тэсса. – Уильям, вы можете переехать туда.

Он недолго колебался. Улыбнулся светлой и доброй улыбкой.

– По рукам, партнер, – произнес он.

– Так странно, – протянула Фанни, – я ведь ненавидела эту газету. Сколько расстройств было из-за нее. А теперь даже жалко, что Камила ее закрывает. Может, она все-таки передумает?

– Вроде как сейчас ее мало интересуют дела деревни, – ответила Тэсса. – Прежде она воевала со всеми нами, а теперь у нее более интересный соперник.

Они ужинали впятером в замке. При этом стоило Фанни и все еще совершенно невидимому Кевину войти внутрь, как Тэсса тут же его спросила:

– Ну и отчего ты так сияешь?

– Это секрет, – важно объявила Фанни. – Фрэнк, даже не думай глядеть нам в глаза.

– Понял, – легко согласился тот и за целый вечер ни разу не забыл об этой просьбе, Холли специально следил. В том, как Фрэнк ловко избегал того, чтобы встречаться с кем-то взглядом, чувствовался большой опыт. Холли стало так грустно, что он прослушал бо́льшую часть беседы и очнулся только тогда, когда заговорили о Камиле и кладбищах.

Обычно его мало интересовали такие дела, но из-за этого кладбища Тэсса вернулась домой побитой, и у него вырос внушительный зуб на управление. Надо будет как-то помочь Камиле, вдруг понадобится тяжелая артиллерия вроде общественного мнения.

– Газета, – продолжала Фанни, – это неотъемлемая часть нашей жизни. Кого мы теперь будем все дружно ненавидеть, если Камила тоже станет отшельником?

Тут – не иначе перст судьбы – в дверь заколотили.

Фрэнк ухмыльнулся и пошел открывать, а вернулся с Йеном Гастингсом.

Старикашка вышагивал так гордо, как будто совершил что-то хорошее.

– Тэсса Тарлтон, – официально объявил он, – я пришел предупредить, что подал на тебя жалобы сразу в несколько учреждений. Не люблю, знаешь ли, что-то делать исподтишка, поэтому будь готова к тому, что скоро тебя уволят.

– Поужинаете с нами, Йен? – приветливо предложила она. – Холли, достань еще одну тарелку. У нас тушеная говядина и горошек.

Гастингс уставился на нее с таким недоумением, будто она заговорила на валлийском.

– Вот неймется человеку, – пожаловался потолку Фрэнк.

– А все потому, что ему заняться нечем, – посетовал Холли, открывая шкаф. – Все глупости от безделья.

– В самом деле? – глаза у Тэссы азартно вспыхнули. Она вскочила, подошла к Йену и подхватила его под руку: – Ну что вы там стоите истуканом, дорогой профессор? Садитесь быстрее к нам. Наверное, у вас получились хорошие жалобы, правда?

– Что, простите? – переспросил он обескураженно, покорно опускаясь на стул.

– Любите, значит, заниматься бумагомарательством? – нежно спросила его Тэсса и плюхнула Йену на тарелку солидный кусок говядины. – Иначе с чего это вас так разобрало? Вы же и сами были против программы кладбищ Утешения, а теперь так сильно возмущены тем, что у нас больше нет такого кладбища.

– Потому что все должно быть по правилам, – приободрился профессор, ступив на знакомую стезю. – Нельзя делать все, что тебе в голову взбредет!

– Прекрасно, – Тэсса похлопала его по плечу. – Принимай, Фанни, нового редактора «Расследований Нью-Ньюлина», раз уж тебе так дорога эта газетенка.

– Хм, – Фанни критически осмотрела кандидата, прищурилась оценивающе. – Вот так сразу? Может, он хотя бы тестовое эссе напишет?

– Я профессор, – вознегодовал Йен, – мне не нужно писать никакого тестового эссе… То есть что вы хотите сказать? Кто тут редактор «Расследований Нью-Ньюлина»?

– А он не будет злоупотреблять нравоучительными трактатами? – спросил Кенни.

Йен подпрыгнул и уставился на пустое место за столом.

Потом пригляделся.

– Вижу-вижу, – пробормотал он, – некое неуловимое марево. Кевин Бенгли, я так понимаю?

– Немного нравоучительных трактатов вам всем не повредит, – вдруг сказал Холли. – Все вокруг такие распущенные, ужас. Так что, профессор, ни в чем себя не ограничивайте.

– Ни в чем себя не ограничивать – это в чем? – уточнил Йен.

– Властью, данной мне самой собой, советом графства Корнуолл и жителями деревни Нью-Ньюлин, – торжественно провозгласила Тэсса, – я передаю вам, профессор, великий цветной принтер Камилы Фрост и пост главного редактора «Расследований».

– Ну не знаю, – Фанни все еще сомневалась.

– Может, хотя бы кляузничать будет меньше, – заметил Холли.

– А главное, – добавила Тэсса, – наконец-то поближе познакомится с местными жителями, потому что как писать о тех, про кого ничегошеньки не знаешь?

– Хм, – Йен переводил взгляд с одного собеседника на другого, – друзья мои, такая честь, такая ответственность… Я очень польщен. Гкхм. В самом деле. И склонен согласиться.

– Склонен согласиться – это «да» или «нет»? – не понял Фрэнк.

– Это типа «ах, поуговаривайте меня еще немного», – томно объяснил ему Холли.

– Нет-нет, – поспешно воскликнул Йен Гастингс, – я абсолютно точно, на сто процентов согласен!

– Вот и ладушки, – кивнула Тэсса. – А что у нас на десерт?

* * *

Руководитель управления средств массовой информации Корнуолла недоуменно читал письмо, в котором некий Йен Гастингс официально уведомлял надзорный орган о том, что в издании «Расследования Нью-Ньюлина» сменился главный редактор.

Какой еще Нью-Ньюлин? Какие еще расследования?

Ни одной газетенки с таким названием в их штате зарегистрировано не было.

«Опять какой-то сумасшедший, возомнивший себя невесть кем, – решил он. – Сегодня в кого ни плюнь, у всех мания величия».