Фрэнк и сам понимал, что его неуемное желание всегда защищать Тэссу как минимум нелепо. Она была много сильнее его, это они выяснили в обыкновенной драке сразу после знакомства.

Она никогда не кичилась своими возможностями, не демонстрировала их понапрасну, но и не стеснялась угрожать людям, когда ей того требовалось.

Иногда Фрэнк представлял себе, что случилось бы, окажись Тэсса в бристольской тюрьме, где когда-то оказался он. Ему бы хотелось, чтобы она запугала и переломала кости всем, кто когда-то нападал на него, но, с другой стороны, ему бы хотелось также, чтобы именно он закрыл ее от этих мерзавцев.

Это было странно – неистово фантазировать о женщине, которая уже принадлежала тебе, но Фрэнк фантазировал и мечтал о Тэссе, словно шестнадцатилетний подросток, впервые попавший под власть своих желаний.

Нет, это было гораздо хуже – он фантазировал о ней с жадностью взрослого мужчины, познавшего в своей жизни все, кроме любви.

Он никогда не был рыцарем в сияющих доспехах и не собирался им становиться – одичалый боец без правил, выходивший на ринг ради денег и чтобы отомстить всему миру за то, что тот не собирался принимать его. Однако с Тэссой хотелось и в рыцари, и доспехи, и выскрести из себя все хорошее, что там осталось.

Но приходилось о многом молчать и все время сдерживать себя, чтобы не выглядеть сумасшедшим маньяком или жалким неудачником. Фрэнку не всегда удавалось понять, чего хочет и о чем думает Тэсса, и он постоянно боялся стать слишком навязчивым, требовательным, утомительным.

Но хоть с альпаками-то от него могла выйти польза? Сколотить для них загон, например, или еще что-нибудь.

И Фрэнк спешил вслед за Тэссой, мучительно мечтая о том, чтобы она не могла обойтись без него и всегда-всегда нуждалась в нем.

После того как Тэсса, а за ней хвостик-дубина Фрэнк помчались на границы деревни за альпаками, Холли немедленно заскучал и совсем скоро покинул «Кудрявую овечку». Жители этой деревни были, конечно, занятными людьми, но не ради них Холли завис в здешних местах.

К тому же его раздражали поминки сами по себе, а по Веронике тем более. Никто не задумывался о том, до каких глубин довела ее исступленная любовь, а вовсе не пьянство, и эта загадка терзала Холли, будто голодная гончая.

Разве нельзя просто остановиться? Обязательно заходить так далеко?

Где разум, который прилагается к сердцу?

Зачем люди проделывают с собой такое?

На эти вопросы у него не было ответов, но и отмахнуться от них не получалось.

Сейчас Холли грызла мысль, что нельзя быть гением, если ты не понимаешь других. Это прямо противоречило всем его предыдущим убеждениям – порхать беззаботной бабочкой и ни за что не позволять себе расстраиваться, – но тектонические сдвиги уже начались, и Нью-Ньюлин взламывал его пароли и переписывал коды.

На лужайке перед домом он застыл, не решаясь войти в пустую громадину. Зачем, если там все равно пусто?

Переполненный пикси электромобиль гудел, как улей. Холли невольно положил руку на капот, поражаясь тому, сколько жизни бурлит в таком крохотном пространстве.

Сквозь запотевшие окна было видно мельтешение прозрачных крылышек и раздавался многоголосый писк.

– Эх вы, – зачем-то сказал им Холли, – только и умеете, что молоко лакать. Где волшебство? Где сказки? Где эти ваши самые корнуоллские чудеса?

Зря он это сказал – что стало понятно буквально через несколько мгновений.

Из приоткрытого окна вылетела крупная пикси – Тэсса звала ее Кэги – и что-то возмущенно заверещала, хаотично мельтеша перед носом Холли.

Он испуганно отшатнулся, а она заверещала громче, вдруг свирепо вцепилась в его прекрасные золотистые локоны, от боли у него брызнули слезы из глаз, вспышки разноцветного мыльнопузыристого сияния ослепили его, а потом Кэги снова скрылась в электромобиле, а Холли смог немного отдышаться.

Стоило ему как следует вытереть глаза и прозреть, как он увидел крохотную россыпь перламутровых искорок, которые витали в воздухе. Очарованный, Холли протянул к ним руку, раздался переливчатый, тихий, как ветер, смех, и искорки перелетели в сторону моря, явно приглашая за собой.

Холли помедлил всего мгновение, но кошачье любопытство повело вперед, и он послушно потопал к морю.

Искорки вели его без особой спешки, но и без промедления, спуск на берег оказался куда приятнее и ровнее, чем обычно, как будто кто-то разгладил узкую петляющую тропинку. Еще несколько ярдов – и Холли оказался в тихой, незнакомой для себя бухте, где влажно мерцали на заходящем солнце малахитовые от водорослей камни.

Здесь искорки рассыпались в воздухе, окончательно исчезнув, а в море возле самого берега показались три невысоких существа.

– Что? – пробормотал себе под нос Холли, разглядывая эту троицу.

Это были очень бледные маленькие девы – со струящимися длинными волосами, в полупрозрачных одеждах до босых пят, и в руках у них были мокрые фартуки, которые носили женщины Корнуолла на картинах прапрапрадеда Холли, Уолтера Лонгли.

– Помоги нам выжать белье, – пропели девы нестройными тонкими голосами.

– Что? – повторил Холли оглушенно.

Как и любому британскому мальчику, в детстве няня читала ему валлийские легенды – о трех ночных прачках, например, стирающих саваны в море. Встреча с ними грозила как страшными неприятностями, вроде предсказанной смерти, так и неожиданными наградами, тут как повезет. Но сейчас солнце еще не скрылось с небес, да и на старух девы вовсе не были похожи.

Возможно, это были дневные прачки, про которых не сохранилось никаких книг, и как вести себя с ними, Холли понятия не имел.

– Не поможешь? – спросили они, как показалось ему, с ехидством.

– Помогу, – вздохнул он, потому что ну его к дьяволу – отказывать мифическим созданиям, которые все как один отличались сложными характерами.

В ледяную воду лезть не хотелось, а пришлось – лучше простуда, чем все эти похороны.

Фартуки оказались из грубой ткани, выжимать их – не такое уж простое дело. Дыхание немедленно сбилось от холода, в ноги будто миллионы иголок впилось, и Холли едва не заплакал снова, теперь от жалости к себе.

К тому же он поскользнулся на скользких камнях и плюхнулся в воду, отчего постыдно и громко всхлипнул и из последних сил докрутил-таки неподатливые фартуки.

– Теперь, – нежно сказала одна из прачек, – тебя следует наградить, не так ли?

И Холли зажмурился, в ужасе от мокро-ледяного поцелуя с запахом моря.

Больше всего Тэсса опасалась встретить на границе деревни помимо фургона с альпаками еще и специалистов кладбищ Утешения, приехавших разбираться в ситуации с Малкольмом, вышедшим из подчинения. Но то ли ее рапорт не дошел до адресатов, то ли начальство не сочло ситуацию важной, а то ли проверяющие не смогли пробиться в Нью-Ньюлин и уехали. Надо будет сказать Кенни, что осада снята, пусть заказывает свои муку и сахар.

Длинный неповоротливый фургон с альпаками стоял на обочине сельской двухполоски, и сопровождающие – трое мужчин – устали, злились и не понимали, как могли заблудиться на ровном месте.

Пришлось садиться за руль их фургона и самой катить к загонам, хорошо, что рядом был Фрэнк, который взялся отогнать пикап обратно.

Поглазеть на альпак высыпал весь Нью-Ньюлин, и процесс их схода по пандусам превратился в настоящее представление.

После похорон каждому хотелось чего-то милого, а ничего более милого, чем альпаки, деревня еще не видела.

Даже Мэлоди перестала на всех дуться и смеялась от восторга, как нормальный ребенок.

Перепоручив животных их новым владельцам – невыносимой Бренде и сварливому Джону, – Тэсса рука об руку с Фрэнком направились наконец домой.

С каких-то пор ей очень нравилось туда возвращаться, замок перестал быть временным служебным убежищем, а стал чем-то бо́льшим, родным. Даже немилосердные сквозняки теперь казались теплее и ласковее, а растрескавшаяся штукатурка скрывалась за рисунками Холли, которые тот наносил прямо на стены.

– Теперь мы поедем в Ньюлин? – спросил Фрэнк. – Только вдвоем, как и собирались?

– Да, поехали, – легко согласилась она, – почему бы и нет. Но если Холли увяжется следом – я прогонять его не стану.

– Почему? – тут же помрачнел Фрэнк.

Тэсса подумала. Врать не хотелось, а формулировать свои чувства она не умела, но попробовала, как смогла.

– Мне кажется, обижать Холли – это настоящее зло, – сказала она медленно, – а я и так совершила его достаточно. Холли не такой, как мы с тобой. Ему никогда не доводилось страдать из-за чего-то более серьезного, чем нехватка клубники в организме. Я люблю тебя за все твои раны, ты знаешь. Мне кажется, что каждая из них сделала тебя ближе ко мне, – тут она остановилась и положила ладонь на левую щеку Фрэнка, прикрыв старые шрамы.

Его глаза засияли в ответ, и не было ничего зверского в обычно сердитой физиономии – только болезненная надежда.

– Мне нравится, когда ты говоришь «мы с тобой», а еще больше – что ты любишь меня, – хриплым низким голосом ответил Фрэнк и вдруг засмеялся, неумело, неуверенно, почти робко.

Тэсса хотела было объяснить, что это не в том драматически-раскаленном смысле, как было у Малкольма с Вероникой. Она могла бы точно так же сказать, что любит купаться голышом в море или любит, допустим, Фанни, ведь та славная и добрая, как иначе.

Но Тэсса мечтала, по-настоящему мечтала, однажды полюбить Фрэнка на полную катушку – и боялась этого. Потому что если наступит такой момент, если ее чувства снова станут полноценными, не прикрытыми инквизиторской дрессурой, то вместе с любовью к Фрэнку хлынет и полноценное раскаяние из-за ночи безумия, накрывшей Лондон.

И это будет по-настоящему больно.

Ее защита – как раз для подобных случаев и предназначенная, долой ненужные эмоции, мешающие исполнять свой долг, – одновременно служила и проклятием, и кто его знает, как прожить жизнь будет проще.

«Проще – не значит лучше», – голосом Холли шепнуло внутри, и Тэсса спряталась от своих терзаний в объятиях Фрэнка, привычном убежище от всякого странного и неприятного.

Холли, укутавшись в одеяло, сидел возле обогревателя и выглядел таким разнесчастным, что Тэсса сразу начала злиться.

– Да почему, – выпалила она с порога, – тебя и на пять минут нельзя оставить без пригляда, чтобы ты не влип в неприятности!

– Я никогда не влипал, – с достоинством ответил Холли и шмыгнул носом, – я всегда был всем только в радость! Что вы стоите, остолопы, немедленно заварите мне горячего чая! Разве вы не видите, как я настрадался?

– Как? – спросил Фрэнк с усмешкой, но все-таки потопал к плите. – Перепутал зеленый карандаш с синим?

– Перепутать цвета? – ужаснулся Холли. – Как это вообще возможно? Нет-нет, пикси заманили меня на берег, где три прачки заставили меня отжимать мокрое белье. Прямо в море, а оно знаете какое холодное? Я замерз! Я испугался! Никогда больше не оставляйте меня одного!

Тэсса подошла и положила руку на его лоб.

– Тебя лихорадит, – сказала она озабоченно, – ты уже бредишь? Откуда прачки, какое белье?

– Мокрое. Но в награду, – тут он высунул из-под одеяла одну руку, чтобы наставительно поднять указательный палец, – мне обещали выполнить одно-единственное желание. А я даже не знаю, чего хочу, – раскапризничался он, снова укутавшись. – Скажи мне, Тэсса Тарлтон, что мне еще нужно? Деньги, слава, талант, красота – всего-то у меня вдоволь.

– Вот уж не знаю, – она сочувственно погладила его по плечу. Доведись самой Тэссе встать перед таким выбором – одно-единственное желание, – она точно знала, чего просить. Повернуть время вспять. Отменить то, чего не следовало совершать никогда. – Только помни, мой дорогой Холли, если это чары пикси – они исчезают в полночь. Так что тебе лучше поторопиться, а то окажется, что ты совершенно напрасно мерз.

– Как в полночь? – всполошился Холли. – Уже вечер! Невозможно придумать желание за несколько часов! Вдруг оно может изменить всю мою жизнь!

– А ты хочешь ее изменить?

– Немедленно скажите мне, чего я хочу, – взмолился Холли.

Фрэнк вернулся в гостиную с кружкой чая и посмотрел на него скептически.

– Ну, – предложил он, – мы можем устроить эту штуку, когда бросают записки в шляпу и вытаскивают их вслепую.

– С ума сошел! – обиделся Холли. – Это же бесценный я, нельзя так бездумно играть моей судьбой.

Фрэнк фыркнул и уселся на диван, уставившись на Холли, как на телевизор. Приготовился ждать продолжение этого сериала.

– Давай спокойно и подробно, – предложила Тэсса и поднесла кружку с чаем к губам Холли, чтобы тот мог сделать глоток, не выпутываясь из одеяла.

– Пикси! Прачки! Белье! Что тут непонятного! – И он вытянул губы уточкой, чтобы пить было удобнее.

– Я могу сходить на берег и прижать твоих прачек, чтобы узнать, кто они и что они.

– Да они тут же растворились в пене морской, некого там прижимать. Дело сейчас вовсе не в них, а во мне! Что мне загадать, Тэсса?

Она молчала, не зная, что ответить.

К такому жизнь ее не готовила.

* * *

– Он попросит денег, – сказала первая прачка. – Этот мальчик очень богат, а богатые люди всегда мечтают о еще больших деньгах.

– Да нет же, – сказала вторая прачка. – Этот мальчик попросит славы. Он очень известен, а известные люди всегда неуемны.

– Этот мальчик попросит любви, – сказала третья прачка, и первые две засмеялись.

Третья прачка веками верила в такую вероятность, но люди снова и снова просили лишь денег и славы.

Они застыли в ожидании очередного неминуемого.