Отец ещё не вернулся, мать дремала на нижней полке. Гришка вздохнул и устроился спать тоже. Глаза закрылись, будто песком засыпанные, но сон не шёл.

Тогда Гришка повернулся на спину и начал вспоминать. Он всегда вспоминал эту историю, когда хотел заснуть. Такая она была… Почти волшебная, почти сказочная. Хотя в сказки, конечно, Гришка не верил. И в волшебство тоже. Он знал, что чудеса могут случиться только во сне. Но это маленькое чудо произошло наяву. Может, потому что было не совсем настоящее?

Гришка болел ангиной. Горло распухло, лицо пылало от температуры, глаза слезились. Но самое противное было не это. Самое противное – то, что Гришка даже ложку каши не мог проглотить. Он лежал на кровати, той самой, от Марьи Игнатьевны переехавшей, смотрел на трещины в потолке и представлял, что никакой над ним не потолок, а секретная и точная карта. Вон то пятно – глубокое озеро, та полоса – дорога, эта извилина – лесная река. А ещё там есть горы, леса и поля. А людей нет. Вообще. И его, Гришку, отправили исследовать эту загадочную местность. Он исследовал и нарисовал карту. Теперь карту нужно передать нашим учёным. Но Гришка не успел выйти к месту, где его должен был забрать самолёт. Он заболел странной лихорадкой.

От неё Гришкино лицо стало неузнаваемым, язык распух во рту и не поворачивался, а ноги почти не слушались. Гришка из последних сил добрёл до посадочной площадки и рухнул в высокую траву у самого края. Если бы он сумел сделать ещё пару шагов, его заметили бы прилетевшие за ним товарищи. Но Гришка не сумел. Товарищи вышли из самолёта и отправились на поиски. А Гришка, немой и неподвижный, остался лежать. Он видел, как от ветра качаются над ним жёсткие желтоватые стебли, как медленно ползёт по стеблю муравей, как в высоком-высоком небе плывут на запад облака. Видел, но не мог ни сказать хоть что-нибудь, ни пошевелиться.

Так и лежал бы Гришка до конца времён. Но вдруг из огромного дупла выглянула рыжая белка. Белка посмотрела на Гришку, пискнула и нырнула обратно в дупло.

В этом месте Гришка задумался. Он никак не мог решить, кто именно должен был его спасти. Белка? Или кто-то другой, гораздо более таинственный, кому белка сообщила о нём?

Гришка минуточку помедлил и начал придумывать дальше.

Над головой раздался шорох. Гришка поднял голову и увидел прямо перед собой…

В этот момент Гришка понял, что шорох он слышит на самом деле. Сначала тихий, потом погромче. И вот уже стало ясно, что никакой это не шорох, а вовсе даже стук в окно. Просто осторожный, поэтому Гришка не сразу и сообразил.

Гришка поправил на шее компресс, который мать строго-настрого запретила снимать, пока время не выйдет, нашарил тапки и поковылял к двери. Путь показался ему неблизким и нелёгким. Гришка успел вспотеть, пару раз пошатнуться, зацепиться рукавом за край стола и потерять в сенцах левую тапку.

Он даже удивился, как раньше долетал от кровати до выхода из дома за три секунды и никаких трудностей не замечал.

У двери Гришка перевёл дух и откинул щеколду.

– Здравствуй!

Гришка от неожиданности отскочил и приоткрыл рот. На пороге стояла незнакомая старушка. Маленькая, с Гришку ростом, закутанная в серый платок из козьей шерсти. Платок был почти такой же, как у Гришки, только чуть более лохматый. Может, от старости размочалился? А ещё на старушке были белые валенки. Гришка таких раньше никогда не видел. Он привык, что валенки бывают серые или, на худой конец, чёрные от грязи и времени. А у старушки-гостьи валенки белели, как из снега вылепленные. Гришка на миг даже подумал, что это всё ему привиделось от болезни. И старушка, и платок, и валенки.

Но старушка провела рукой по лицу, смахивая снежинки, и заговорила:

– Здравствуй, Гриша!

Голос у неё оказался звонким и почему-то знакомым. Гришка кивнул в ответ и наморщил лоб. Он старался вспомнить, где и когда разговаривал с этой старушкой. Но ничего не получалось. Из всех соседок Гришка общался только с Марьей Игнатьевной, но это была точно не она. Уж её бы он даже в температурном бреду ни с кем не перепутал.

– Я на минутку.

Гришка снова кивнул и посторонился, пропуская гостью.

Та вошла в сенцы очень шустро. Потопала на половике валенками, хотя снега на них и так Гришка не заметил, и скинула платок. По плечам рассыпались медные кудри. Гришка ойкнул. Гостья подняла голову, посмотрела на Гришку и фыркнула:

– Ты чего? Как будто не узнал!

Гришка облизнул пересохшие губы и хотел признаться, что на самом деле не узнал. Но вместо этого откашлялся и улыбнулся. Небрежно, уголком рта. Так улыбались девчонкам старшие ребята.

– Тебя, Смирнова, не узнаешь!

Теперь, когда Танька Смирнова была без платка, Гришка не мог понять, как сперва принял её за старушку.

Танька улыбнулась в ответ. Блеснули чуть-чуть похожие на заячьи зубы.

– Не ждал? А я тебе домашнее задание принесла.

– А почему ты? – поинтересовался Гришка.

Он и правда очень удивился. Ладно бы Мишка задание притащил! Но Танька? С которой Гришка и не дружил вовсе, а так – здоровался в классе, и всё.

Танька почему-то смутилась, крутанула пальцем рыжий завиток, но ответила:

– Я же староста класса! А ты болеешь…

– Ясно, – кивнул Гришка. – Давай.

Танька расстегнула пальто и, словно фокусник, вынула из-за пазухи тетрадку.

– Смотри! – велела она, на весу листая исписанные странички.

– Тут неудобно, – заметил Гришка. – Пойдём в комнату. Там стол есть. Настоящий, письменный. За ним даже самый главный милицейский командир работал.

Танька покрутила головой, будто решая: верить Гришке про стол или не стоит.

– Вот прямо самый-самый главный? В стране? – наконец уточнила она.

– Не, – признался Гришка. – Не в стране, конечно. В городе. В том, в котором я родился.

– В городе тоже ничего, – согласилась Танька. – Ну веди. Показывай.

Гришка засопел от важности и повёл. Сначала в кухню, потом в кабинет. Тот самый, со столом. Вообще-то дальнюю комнату мать называла горницей. Но это слово Гришке не нравилось. Старомодное оно было какое-то, деревенское. Поэтому он решил объявить для Таньки горницу кабинетом. И чем не кабинет? Письменный стол есть, стул тоже. И даже настольная лампа с оранжевым абажуром. Эта лампа досталась им вместе со столом от прежнего владельца. Того самого, милицейского командира. Вот только электричества в посёлке не было, и лампа стояла просто так. Для красоты.

Танька сразу протопала к столу, погладила тёмную чуть-чуть неровную столешницу.

– У-у, – непонятно протянула она и вдруг резво опустилась на стул, почти задвинутый под стол.

Гришка даже удивился, как она ухитрилась пролезть между краем стола и спинкой. Ему показалось, там сантиметров десять, не больше. Но Танька проскользнула в эту щель мгновенно. А потом сложила руки, как примерная ученица, и наморщила лоб.

– Я похожа? – спросила она.

– На кого? – не понял Гришка.

– На командира! – важно объяснила Танька.

Гришка прищурился, чтобы рассмотреть её повнимательней, вздохнул и помотал головой:

– Ни капельки!

Танька сникла, даже кудри будто поблёкли и почти развились. Чудеса да и только!

– Почему? – спросила она.

– Понимаешь, Танька, он был такой…

Гришка слегка замялся.

– Какой? – не выдержала Танька.

Гришка вздохнул поглубже и выпалил:

– Толстый, лысый, с бородавкой на носу! Совсем некрасивый!

Танька хихикнула и вдруг уставилась на Гришку.

– А я? Выходит, я красивая?

Гришка покраснел, как будто температура у него мгновенно поднялась до сорока.

Он проглотил ставшую вязкой слюну и закашлялся.

– Ой! – вдруг вскочила Танька. – Я же самое главное забыла!

Она пулей метнулась в сенцы, где осталось её пальто.

Гришка перестал кашлять, вытер вспотевший лоб. Может, теперь и не придётся отвечать на дурацкий Танькин вопрос? А вообще-то он сам дурак. Зачем такое ляпнул? И ведь про хорошего человека! Ну и что, что у него лысина на всю макушку? А толстый он, может, вовсе и не от чего такого. Он же, отец рассказывал, в юности занимался какой-то особенной борьбой, от которой мускулы нарастают со страшной силой. Вот он и показался Гришке таким… Крепким и широким.

Танька вернулась, откинула кудри со лба и протянула Гришке газетный свёрток. Гришка разглядел, что газета какая-то незнакомая. Он таких раньше не видел.

– Вот! – сказала Танька. – Это тебе. Чтобы выздоровел скорее.

Свёрток оказался неожиданно тяжёлым.

– А что там? – спросил Гришка и только потом поблагодарил: – Спасибо, Тань!

Танька хитро прищурилась:

– Посмотри!

Гришка развернул газету и увидел маленькую, плотно завинченную банку. На её крышке кто-то нарисовал пчелу. С круглыми глазками и полосатым ведром в лапах-ручках. Внутри банки нежно переливалось что-то матово-жёлтое, с едва заметными белёсыми разводами и тёмными крапинками.

– Открывай! – велела Танька.

Гришка решительно повернул крышку. Она подалась сразу. Гришка отложил крышку на стол и осторожно понюхал.

От запаха можно было сойти с ума! Из банки пахло летом, цветущей гречихой, полынью, мятой. И солнцем. Гришка бы дал честное пионерское, что именно так пахнет июльское солнце. В самый разгар дня, когда сияет ровно посередине неба.

– Это мне?

Гришка растерялся вконец от этого запаха, и даже голос у него дрогнул и чуть было не сорвался на комариный писк.

– Если бы соседям, им бы и отнесла! – хихикнула Танька.

Гришка в восторге потряс головой и снова понюхал банку.

– Тань, откуда у тебя такое?

Танька погрустнела.

– Нам папина сестра мёд присылала. У неё пасека была.

– Была? А сейчас?

– А сейчас, – хрипло ответила Танька, – там фашисты. И про тётю я ничего не знаю.

Гришка сам не понял, как ухватил Таньку за руку.

– Так она, наверное, в партизаны ушла! – выпалил он. – Я от одного знающего человека слышал, что у фашистов в тылу такие отряды формируют. Диверсионные…

Гришка перехватил Танькин взгляд, полный надежды, и чуть было не прикусил язык. Как он мог? Чуть не выболтал то, о чём не должен знать никто посторонний. И даже сам Гришка. Но он случайно узнал. Не потому что подслушивал или следил за отцом. Просто так вышло. Но Гришка дал себе самое страшное и крепкое обещание никому не рассказывать то, о чём говорили душной июльской ночью отец и его командир. Тот самый, первый хозяин письменного стола.