«Истинное вероучение во всей полноте заключено в 39 статьях. Воспрещается малейшее уклонение от официального, казенного символа. Текст статей должно понимать буквально, грамматически. Если встретится затруднение при толковании статей, оно будет разрешено подлежащими духовными властями».
Англия. 1628 год. Королевская Декларация. Царствование Карла I Стюарта.
Известный ученый А. Н. Савин, из книги которого цитируется текст Декларации, добавлял от себя: «Запрет давать свое оригинальное толкование статьям или даже вообще подвергать их свободному публичному обсуждению распространяется не на одних проповедников, он имеет силу и для университетских преподавателей. Теология сводится к усвоению казенных объяснений, к казенному вероучению. Во имя общественной тишины правительство мечтает остановить работу мысли в тех вопросах, которыми всего больше мятется душа тогдашнего верующего, заградить уста тем людям, у которых всего больше искали ответа на сомнения встревоженной совести»[3].
«Смятение душ» началось давно, давно тревожилась совесть верующих, по крайней мере со времен Генриха VIII Тюдора (1509–1547). Тогда в Англии началась религиозная Реформация, породившая англиканскую церковь[4]. Эта церковь была независима от Рима. Во главе ее стоял король, назначавший высших церковных иерархов — епископов (супрематия)[5]. В вероучении и богослужении появились элементы протестантизма.
С тех пор прошло сто лет. И все эти годы многие англичане, склонявшиеся к кальвинизму, проявляли недовольство незавершенностью Реформации в своей стране: супрематией, сохранившимися чертами католицизма, «папизма», как говорили они с презрением и гневом. Их называли «пуританами»[6], поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами и добивались «очищения» англиканской церкви. Их называли так еще из-за внешней строгости и чопорности поведения, подчеркнутого благочестия, вражды к показной роскоши в быту и церкви, из-за педантизма и мелочной скрупулезности в делах, что отражало буржуазную направленность их веры и морали, противостоявших пышности и аристократизму, почитавшимся феодалами.
Критикуя англиканскую церковь, пуритане все же считали ее «божеской», способной к исправлению. Основное расхождение пуритан с англиканами шло не по вопросам вероучения, а по вопросам удешевления церкви и ее организации. В частности, шли споры о роли пресвитеров[7]. Поэтому часть пуритан стали называть «пресвитерианами». Ими становились в основном зажиточные люди, претендовавшие на руководящую роль в религиозных общинах, а после «очищения» англиканской церкви — на аналогичную роль в государстве. Они отстаивали такую церковную организацию, при которой все основные вопросы религиозной жизни решались бы пасторами совместно с выборными лицами из мирян (пресвитеры). Они считали необходимым единообразие культа, а потому были сторонниками местных и общегосударственных синодов — съездов представителей общин.
Тюдоры, стремившиеся к церковному единообразию своих подданных и заинтересованные в англиканизме, который способствовал укреплению их власти, преследовали пуритан. В 1603 г. на английский престол вступил Яков I Стюарт. Он страдал абсолютистскими амбициями и упорно внедрял англиканизм. «Нет епископа — нет короля», — провозгласил он. Более или менее явно король симпатизировал католикам и проявлял открытую враждебность к пуританам всех толков. Яков пригрозил жестоко разделаться с «нонконформистами»[8] — теми, кто не хотел подчиняться законам, которые касались церковной жизни в стране. Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути реформации. Стали возникать радикальные пуританские течения.
Руководителем одного из них сделался воспитанник Кембриджа священник Роберт Броун. Он и его последователи объявили всякую церковь, берущую начало от светской власти или ею контролируемую, церковью Антихриста. Официальную англиканскую церковь они считали безнадежно испорченной. Они расходились с другими пуританами, утверждая, что кальвинистские принципы построения церкви (пресвитеры, синоды) противоречат Библии — Книгам Священного писания — источнику и закону веры. По их убеждению, единственной почвой для объединения в церкви могла служить только общность веры определенного числа людей, как правило соседей, при максимально простом строении самой церкви. Отдельные церкви должны быть независимы как от государства, так и друг от друга. Их единственный высший духовный руководитель — Иисус Христос. Вхождение в церковную общину или конгрегацию (congregation) совершенно добровольное, ограниченное лишь заявлением о желании стать ее членом и признанием взаимного соглашения о вере — ковенанта (covenant). Пастор (minister), проповедник, или учитель (teacher), старейшина (elder) и дьякон (deacon) избираются конгрегацией большинством голосов. В отличие от пресвитериан, которые подразумевали существование как бы двух церквей: церкви избранных к спасению (elects) и церкви остальных, осужденных на гибель, — Броун исходил из того, что принадлежность любого человека к церкви если не является предопределением к «спасению», то во всяком случае ступенью к «очищению», делая верующих «святыми» (saints)[9].
Последователей Броуна называли броунистами. За ними и другими сторонниками крайнего пуританизма закрепились также наименования «сепаратисты», «независимые» (индепенденты), «раскольники» (диссиденты)[10]. Сепаратизм был порожден теми же процессами, что и пуританизм вообще, но не на том полюсе, где рождался новый господствующий класс, а на противоположном, где в процессе буржуазного развития страны сгоняемые с земли крестьяне и разоряемые ремесленники пополняли армию бедняков города и деревни, пауперов, из которых составлялись ряды рабочих капиталистических мануфактур. Их мировоззрение и протест против нужды и угнетения не выходили за религиозные пределы. Но это не могли быть пределы умеренного пуританизма, отражавшего в основном антифеодальную направленность реформации. Сепаратизм наиболее обездоленных неизбежно включал антиэксплуататорские чаяния и уравнительные тенденции ранних крестьянско-плебейских ересей, опираясь на равенство между членами раннехристианских общин.
Именно поэтому королевская власть преследовала сепаратистов особенно жестоко. К ним враждебно относились пуритане-конформисты. Гонимые со всех сторон, сепаратисты для проведения своих собраний были вынуждены встречаться тайно. Некоторые покидали родину.
В 1608 г. группа сепаратистов из местечка Скруби (Нотингемшир), спасаясь от преследований, бежала в Голландию. В 1620 г. часть ее членов перебралась в Северную Америку, где с 1606 г. существовала английская колония Виргиния. На севере от нее, в той части английских владений, которые получили название Новая Англия, сепаратисты основали колонию Новый Плимут. Здесь они надеялись сохранить свою веру, не порывая окончательно с родиной. Их мечтой было создать по библейскому образцу «Новый Ханаан»[11]. Поэтому они называли себя «пилигримами» и под этим названием вошли в историю.
В 1625 г. на престол вступил Карл I. Самодержавные амбиции нового монарха превосходили амбиции его отца. Он с большей энергией старался поддерживать рушившиеся феодальные устои, мешавшие бурно шедшему буржуазному развитию страны, экономика и население которой испытывали неслыханные трудности. Не считаясь с этим, тщеславный король увеличивал налоговое бремя своих подданных, покушался на их имущество и личную безопасность[12].
Однако даже он, ослепленный мишурным блеском своего мнимого величия, не мог не видеть, что сила его власти и монаршего авторитета недостаточна, чтобы народ безропотно сносил угнетение, бесконечные поборы и унижение. Ища опору своей власти и авторитету, король хотел найти ее в англиканской церкви. Ведь он возглавлял ее, и она должна была ему служить. Карл сделал своим девизом «Враги церкви — враги трона».
Преданным союзником монарха сделался влиятельный епископ Уильям Лод. Супрематия, власть церковных иерархов, политика церковного единообразия, торжественность официального богослужения приняли такой вид, что Лода и его сторонников стали называть англокатоликами. Упоминавшаяся Декларация 1628 г. сделала нестерпимой духовную жизнь людей, которые до того были достаточно умеренны в своем протестантизме и оппозиции абсолютистским претензиям Карла I. Тем более что «мятущиеся души» оказывались в жестких тисках административных ограничений.
Нарушавших церковные предписания штрафовали, отлучали от церкви, священников лишали их приходов (а значит, средств к существованию), проводили пристрастные ревизии диосезов (епархий), отменили должность капеллана (домашнего священника), вызывали в Высокую комиссию[13]. Специальным распоряжением короля были разрешены спортивные игры и развлечения в воскресное время, что оскорбляло протестантов — ревнителей строгой «Субботы», как они на библейский манер именовали воскресенье. Несогласным предлагалось убираться из страны. Распоряжение следовало читать во всех церквах, что возмущало пуритан.
Преследования за убеждения увеличивали число нонконформистов, служили сплочению единомышленников, расширению скрытой, а потом сигналом к открытой борьбе против преследователей. Центром ее стал парламент. В его оппозиции королю отражалось недовольство многих как религиозной политикой правительства (преследовали и оставшихся верными католицизму), так и ущемлением прав королевских подданных и вообще существующим положением. В 1628 г. парламент представил Карлу I «Петицию о праве». В следующем году конфликт обострился.
2 марта 1629 г. монарх распустил парламент и не созывал его до 1640 г.
Нестерпимое желание избавиться от гнета и сознание бессилия в борьбе с королевской властью и официальной церковью вызвали у части пуритан намерение разрешить проблему, как когда-то сделали сепаратисты, а именно: эмиграцией в Америку. Это решение определялось, в частности, развитием в то время английской колонизации заморских стран, а также, что нас интересует в первую очередь, размежеванием в пуританском движении.
Преследование сепаратистов королевскими властями и враждебность к ним умеренных пуритан привели к тому, что представители крайнего английского протестантизма частично были истреблены, частично томились в тюрьмах, частично бежали из страны или глубоко скрывались. Одновременно нажим на пуритан после 1628 г. послужил радикализации религиозных и политических воззрений некоторых из них (прежде всего у тех, кто являлся жертвой несправедливых преследований, испытывал особые экономические затруднения, или у людей страстной религиозной убежденности, задыхавшихся в атмосфере англокатоличества).
Глубоко верующие, они искали оправдание своей позиции в Священном писании. Они находили его в словах о верховенстве «Бога над Цезарем»: хотя и следует при выборе жизненного пути считаться с установленной властью (она «от Бога»), идти следует, внимая «слову Божьему». Как и в случаях с другими группами обособлявшихся верующих, именно себя они считали узревшими «истинный путь». Это не очень отличало их от пресвитериан, которые в принципе придерживались того же взгляда, правда, менее противопоставляя «цезарево» и «божье». От пресвитериан их главным образом отличало выдвижение конгрегационалистского принципа построения церквей, независимых от государства, любой другой светской власти и друг от друга. С сепаратистами, которых они продолжали считать вредными раскольниками, они расходились в том, что не отрицали категорически синодов (в качестве совещательных органов), считали англиканскую церковь исправимой, даже полагали возможным принятие конгрегацией назначенного ей епископом священника (он должен придерживаться «истинной веры» и, чтобы стать пастором, избираться общиной).
Иначе говоря, если пуритане-конформисты уповали преобразовать англиканскую церковь, находясь в ее лоне, то пуритане-конгрегационалисты пытались создать отдельные от нее церкви, но сосуществующие с ней. Это было неосознанной попыткой соединить идею конгрегационализма с идеей общегосударственной церкви — противоречивый компромиссный симбиоз идей, порожденный ситуацией конца 20-х годов.
Не очень разбираясь в тонкостях пуританских разногласий, а порой специально их не замечая, власти нередко преследовали пуритан-конгрегационалистов, обвиняя их в сепаратизме.
Так английское протестантское движение — пуританство, не будучи сплоченным с самого начала, обнаруживало тенденцию к дальнейшему разделению. Грани, правда, были очень подвижны, и, может быть, поэтому, а также в связи с общепуританской окраской последовавшей революции, тех, кто принадлежал к конгрегационалистскому течению, позже, когда они оказались в Америке, начали именовать просто пуританами. Под этим названием они вошли в американскую историю.
К 1629 г. Виргиния преодолела трудные времена, Новый Плимут успешно развивался. Совет Новой Англии, управлявший соответствующими владениями, передал права на их заселение кроме пилигримов некоторым своим членам: Томасу Уэстону, Маунту Уоллстоуну, Томасу Мортону, Роберту Горджесу (сыну Фердинандо Горджеса — главы Совета), Дэвиду Томсону, Кристоферу Леветту, капитану Джону Мэйсону и др.[14]
С 1623 г. среди владельцев патентов на землю в Новой Англии была Дорчестерская компания, основавшая рыболовецкую факторию на мысе Энн. Фактория продержалась недолго. В 1626 г. ее покинула последняя группа дорчестерцев (около 30 человек), возглавляемая Роджером Конантом. Они переселились южнее, в Наумкеаг, как называли то место индейцы, где осели и занялись земледелием.
Душой Дорчестерской компании являлся священник Джон Уайт — ректор двух приходов на юге Англии, где жили рыбаки. Как пайщик компании, он рассчитывал на прибыли, которые даст продажа заокеанской рыбы на родине. Как англичанин своего времени, в колонизации Америки он видел способ нанести ущерб Испании и Франции — католическим державам, соперникам его страны. Как свидетель бедности прихожан, он полагал, что королевство получит большую выгоду, освободив от них Дорчестер, а они выиграют от получения доходной работы, одновременно обеспечив компанию колонистами, а английские владения в Западном полушарии — необходимыми защитниками. Как духовный пастырь, он надеялся, что, освободившись от нужды и церковных споров, которые преследовали их в метрополии, дорчестерцы будут охотнее внимать «слову Бога», что от них оно проникнет к индейцам. Когда фактория распалась, Уайт не отказался от своих планов. Но он понял, что для их осуществления средств почти разорившейся Дорчестерской компании было совершенно недостаточно.
По своим религиозным воззрениям Уайт, насколько можно судить, был англиканином, может быть, пуританином-конформистом. В поисках новых компаньонов он сблизился с группой состоятельных пуритан, связанных родственными и деловыми отношениями, противников государственной и церковной политики правительства. Среди них были Мэтью Крэдок — богатый купец и владелец нескольких предприятий; сэр Ричард Сэлтонстолл — владелец манора Лидсхэм и племянник лорда-мэра Лондона; Айзек Джонсон — землевладелец, женатый на дочери графа Линкольна Арабелле; пуританский священник Хью Питер; юрист полковник Джон Хэмфри — родственник лорда Делавэра (в 1630 г. женился на сестре графа Линкольна Сьюзн), казначей Дорчестерской компании; Джон Эндикотт, женатый на племяннице Крэдока; Ричард Башрод — член парламента от Дорчестера и др.[15] Оставшиеся в деле дорчестерцы во главе с Уайтом и новые акционеры, в основном пуритане и сочувствовавшие им, образовали Новоанглийскую компанию. 19 марта 1628 г.[16] она получила от Совета Новой Англии патент на территорию между реками Чарлз и Мерримак в Северной Америке.
20 июня 1628 г. новая компания отправила в свои владения небольшую экспедицию в 40 человек на корабле «Эбигейл».
«…Многоуважаемый м-р Джон Эндикотт отправился с ними в качестве руководителя — подходящее орудие, чтобы начать работу в дебрях: человек мужественный и неустрашимый, но при этом общительный и добродушный, любвеобильный и строгий, способный приноровиться к любым условиям»[17]. Так писал об Эндикотте автор книги «Чудотворное провидение» — первой опубликованной истории Массачусетса[18] — Эдвард Джонсон (1598–1672), один из ранних поселенцев этой колонии, ревностный пуританин-конгрегационалист.
6 сентября «Эбигейл» прибыл в Наумкеаг. Здесь члены экспедиции встретили людей Конанта, англикан по вероисповеданию. Возникла ссора, «принявшая очень злобный характер»[19]. «Мужественный и строгий» капитан Эндикотт заставил дорчестерцев подчиниться своей власти. Согласно преданию в честь мирного разрешения возникшего спора Наумкеаг переименовали в Сейлем[20]. Спор с поселенцами Мэрримаунта (принадлежал упоминавшемуся Томасу Мортону, который находился тогда на родине), тоже англиканами, уладить не удалось. Мэрримаунт находился значительно южнее Сейлема, но по патенту Новоанглийской компании входил в ее владения. Не долго думая, Эндикотт прогнал мэрримаунтцев с насиженного места.
Зима для Сейлема выдалась очень трудной: не хватало продовольствия, многие болели и умирали, не оставлял страх перед возможным нападением индейцев. В Лондоне Мортон, прослышав о самоуправстве Эндикотта, обратился с протестом в Совет Новой Англии. Предвидя осложнения, несколько членов Новоанглийской компании, используя свои придворные связи[21], направили петицию Карлу I, ходатайствуя об оформлении их прежних прав королевской хартией, которая сделала бы их независимыми от Совета Новой Англии. 4 марта 1629 г. они получили такую хартию. Обстоятельства ее приобретения неясны, тем более что обозначенное в ней владение явно вклинивалось в территорию, на которую формально распространялась власть Совета Новой Англии. Впоследствии это послужило поводом для длительного конфликта. Так или иначе, но петиционеры обрели желаемое[22].
Согласно хартии создавалась новая компания под названием «Губернатор и Компания Массачусетской бухты в Новой Англии»[23]. Ее составляли 26 членов.
Хартия начиналась словами: «Карл, милостью Божьей король Англии…». Потом следовало изложение патента Совета Новой Англии 1620 г. и патента Новоанглийской компании 1628 г., а также поименное перечисление 26 членов Массачусетской компании[24]. Король предоставлял им (их наследникам и доверенным лицам) «всю ту часть Новой Англии в Америке, которая лежит и простирается между большой тамошней рекой, обычно именуемой рекой Мономак, или рекой Мерримак, и другой рекой, называемой там рекой Чарлз, в глубине тамошней бухты, обычно называемой Массачусетской бухтой… а также все земли и богатства, находящиеся в пределах, определяемых линией, проходящей на три английские мили южнее указанной реки, называемой рекой Чарлз …и на три английские мили севернее указанной реки, называемой Мономак, или Мерримак… Так же как земли, лежащие в указанных северных и южных пределах …на всем протяжении от Атлантического океана… на восток до Южного моря …а также все острова в указанных морях и все металлы и минералы… а к тому же свободу рыболовства… во всех указанных водах…».
За территорией, отходившей компании и примыкавшей, как видно из текста хартии, к Массачусетской бухте, постепенно закрепилось название «Массачусетс». Так стала именоваться и основанная компанией колония. Само слово произошло от названия индейского племени, обитавшего по берегам бухты.
Держание земли в колонии определялось как «свободный и обычный сокедж»[25] с обязательством отчисления королю ⅕ добываемых золота и серебра. Компания признавалась «корпоративным политическим организмом» (one Body corporate and politique), T. e. независимым самоуправляемым институтом и вечным наследственным владельцем предоставляемых прав. Члены компании, говорилось в хартии, «правомочны во всех юридических делах, казусах, спорах и денежных операциях любого рода, а также правомочны иметь, принимать, владеть и приобретать любые земли в аренду и в наследственное владение, а также любые товары и живность…».
Это была довольно типичная для того времени экономически-правовая основа акционерных колонизационных компаний, буржуазных по своей сущности, но несших на себе налагаемый на них королем груз более или менее формальных обязательств феодального типа. В данном случае таким обязательством была пятина, часто — квит-рента (quit-rent), т. е. фиксированная рента, поступавшая королю за владение землей, которая официально «держалась» от него. В рассматриваемой хартии квит-рента не упоминалась, что освобождало компанию от одного из важнейших феодальных институтов (от квит-ренты не была освобождена Виргинская компания, вопрос о ней не сразу разрешился в Новом Плимуте, почти 10 лет оставаясь пугающим для пилигримов).
Правление компании состояло из управляющего (Governor), его заместителя (Deputie Governor) и 18 ассистентов. Все они, говорилось в хартии, «время от времени будут избираться из фрименов[26] указанной компании на определенное время… Эти руководители (Officers) будут заботиться о наилучшем ведении всевозможных дел, связанных с упомянутыми землями и правами… а также об управлении людьми на тех землях». От всех членов правления и других должностных лиц компании требовалось принесение присяги в том, что они будут выполнять свои обязанности с полной добросовестностью.
Первым управляющим король назначил Мэтыо Крэдока, его заместителем — Томаса Гоффа, их помощниками-ассистентами — остальных компаньонов[27]. Управляющий (или его заместитель) получал «власть время от времени по различным поводам собирать членов указанной компании для консультации и обсуждения ее дел», а также созывать ежемесячно или чаще собрания ассистентов для решения текущих дел. Семь ассистентов, включая губернатора (или его заместителя), составляли кворум, достаточный для полномочия малых собраний.
Общие собрания (General assemblies, courts) предусматривалось созывать в январе (Hillury), в последнюю среду пасхи (Easter) для избрания и переизбрания правления компании, на троицу (Trinity) и в сентябре (Michas Terms). Кворум составлялся из всех числившихся фрименов (или большинства их) при обязательном присутствии губернатора (или его заместителя) и шести ассистентов. Общие собрания «будут иметь полное право и власть избирать и назначать таких людей и столько, каких и сколько пожелают в качестве фрименов указанной компании и политического организма, членами которых они станут; а также избирать и назначать таких должностных лиц, которые, по их мнению, будут необходимы и которых они сочтут для этого подходящими, чтобы исполнять приказы, распоряжения и поручения указанного губернатора и компании, а также их наследников; а также издавать законы и ордонансы, обеспечивающие благополучие и благоденствие указанной компании, а также управление вышеупомянутыми землями, поселением и людьми, его населяющими, с условием, чтобы эти законы и ордонансы не противоречили и не подрывали законов и статутов нашего Английского королевства».
«…Все и каждый из наших подданных… которые отправятся жить на упомянутые земли, а также их дети, там или на пути рожденные, будут обладать и пользоваться всеми свободами и иммунитетом свободных английских подданных, какими таковые обладают в наших владениях», — объявляла хартия от имени короля. Далее говорилось, что Общие собрания[28] при указанном кворуме имеют право «устанавливать, издавать и составлять любые полезные и разумные приказы, законы, статуты, ордонансы, распоряжения и инструкции с условием, чтобы они не противоречили законам нашего Английского королевства, а также устанавливать форму и порядок управления (of Governmt and Magistracy), подходящие, для указанной колонии и ее жителей, назначать всех высших и низших должностных лиц… а также принимать меры, с помощью которых указанные выше лица, там обитающие, могли быть столь религиозными, миролюбивыми и хорошо управляемыми в гражданском отношении, чтобы их счастливая жизнь и правильное вероисповедание (orderlie Conversacon) привлекли и побудили коренных жителей той страны узнать и подчиниться единственному Богу и Спасителю человечества и принять Христианскую веру, что, по нашему королевскому замыслу и личному желанию компаньонов, является главной целью создания этой колонии…»[29].
Из последних цитируемых слов можно заключить, что король, предоставляя владельцам хартии определенные льготы, одновременно требовал от них «правильного вероисповедания». Ведь он даровал ее после опубликования упоминавшейся выше Декларации 1628 г. о церкви и спустя два дня после роспуска парламента, критиковавшего его церковную политику. Вообще отъезду в колонии предшествовала обязательная процедура принятия присяги на верность королю и акту о супрематии. Правда, у руководителей компании оставалась возможность для маневра: обязанность принимать присягу на верность королю и супрематии возлагалась на управляющего и ассистентов.
В американской исторической литературе долгие годы ведутся споры, имели ли основатели Массачусетской компании заранее обдуманное намерение нарушить религиозные ограничения и основать в Америке пуританскую колонию, при этом колонию пуритан-конгрегационалистов, или это произошло в результате случайного стечения обстоятельств, а то и под влиянием исключительно «американского климата». У нас нет места излагать многочисленные соображения и доводы различных авторов. Последующий рассказ о конкретных событиях, как представляется, даст достаточно материала для определенного вывода.
По свидетельству одного из виднейших деятелей будущей пуританской колонии, Томаса Дадли, уже в 1627 г. «несколько друзей, собравшись в Линкольншире, завели разговор о Новой Англии и о распространении там Священного писания»[30].
Экспедицию Новоанглийской компании в Массачусетсе возглавил пуританин-конгрегационалист Эндикотт. Там, мы знаем, он подчинил себе англикан из Наумкеага и изгнал таковых из Мэрримаунта. В то время, когда готовилась или только что отправилась экспедиция Эндикотта из Англии, там распространялась прокламация, написанная Эдвардом Джонсоном, которая начиналась словами: «О, да, да, да! Все вы, народ Христа, который здесь подвергается преследованиям, томится в тюрьмах, который грубо оскорбляют, объединяйтесь! И вы, и ваши жены, и ваши дети. Отзовитесь, когда вы будете плыть в Западное полушарие для служения Ему и со специальной целью заселения объединенных колоний Новой Англии, где вам предстоит исполнить свой долг Царю Царей… А чтобы вы не медлили с отправкой в задуманное путешествие, знайте и радуйтесь: там находится то место, где Господь создаст новые небеса и новую землю, новые церкви и новое сообщество»[31]. Это уже почти прямое доказательство намерения создать колонию с церковью, отличной от существовавшей в метрополии.
Главные члены Массачусетской компании (Уайт не вошел в их число), исключая двоих (о них речь впереди), были пуританами. 16 февраля 1629 г. управляющий Крэдок писал Эндикотту, что именно в Массачусетсе «по воле Бога» осуществится «то, чего мы желаем здесь». Он продолжал: «После того как мы положили руки на рукояти плуга, никто не заставит нас оглядываться назад… Проявляйте смелость, действуйте…»[32].
Приведенные факты не оставляют сомнения в намерении руководителей Массачусетской компании создать именно пуританскую колонию, что подтвердится при изложении последующих событий. Правда, судя по этим событиям и их участникам, можно считать, что до весны 1629 г. еще не была окончательно согласована степень пуританского радикализма, которой следовало достигнуть в колонии.
23 марта 1629 г. члены Массачусетской компании назначили совет для управления колонией, состоящий из губернатора (Эндикотт) и семи его советников (Хиггинсон, Скелтон, Брайт, Дж. Браун, С. Браун, Грейвс, Шарп). Они должны были избрать еще трех советников по своему усмотрению. Еще двух, уже живших в Массачусетсе поселенцев — «старых колонистов» из группы Конанта. Всем 12 советникам предстояло избрать заместителя губернатора. Срок полномочий всех этих лиц устанавливался в один год, после чего предусматривалось повторение описанной процедуры[33].
В 20-х числах апреля и в первой половине мая двумя эшелонами в Массачусетс вышла новая экспедиция из пяти кораблей. На их борту находились 300 мужчин, 80 женщин, 26 детей. Кроме того, были отправлены 140 голов крупного рогатого скота, 40 коз, снаряжение, запас продовольствия.
Среди пассажиров находились три пуританских священника: упомянутые ранее Сэмюэл Скелтон и воспитанник Кембриджа Фрэнсис Хиггинсон, а также Фрэнсис Брайт. Хиггинсон уже давно лишился Своего прихода и накануне отъезда в Америку со страхом ожидал вызова в Высокую комиссию. Часть его бывших прихожан присоединились к экспедиции. Компания, заботясь, чтобы в ее владениях установилось постоянное пуританское богослужение, обеспечила священникам бесплатное путешествие, ссудила их деньгами на приобретение духовных книг, обязалась построить для них в колонии дома, а в случае их неожиданной смерти — снабдить едущих с ними членов семьи всем необходимым. Первое время пребывания в Америке священникам полагалось получать молоко от двух из привезенных туда коров, а когда наступит время — по теленку от каждой. Три года жизни за океаном обеспечивали священнику участок земли в 100 акров (или бесплатный обратный проезд), семь лет — еще 100. Хиггинсону обещали, кроме того, выделить сервента для ведения хозяйства, охоты, рыбной ловли и других надобностей[34].
«Они отплыли от острова Уайт, — вспоминал один из видных будущих колонистов Массачусетса, — 1 мая 1629 г., и, когда они подошли к последнему выступу земли, м-р Хиггинсон, позвав своих детей и других пассажиров на корму корабля [„Талбот“] бросить последний взгляд на Англию, сказал: „Мы не будем говорить, как сказали бы сепаратисты, покидая Англию: „Прощай, Вавилон, прощай Рим!“ Мы говорим: „Прощай, дорогая Англия, прощай, английская церковь Бога, а также все англичане — друзья-христиане! Мы уезжаем в Новую Англию не от Англиканской церкви, как делают это сепаратисты, хотя мы не можем не отделять себя от существующей в ней коррупции, мы уезжаем, чтобы осуществить позитивную программу церковной реформации и пропагандировать Священное писание в Америке““»[35]. Он закончил горячей молитвой за короля, церковь и государство[36].
Казалось бы, Хиггинсон превратился в конформиста. Но не было ли это стремление отмежеваться от сепаратизма, в котором нередко обвиняли пуритан, особенно пуритан-конгрегационалистов, боязнью, как бы под этим и другими предлогами не вернули экспедицию назад? Ведь лидер Совета Новой Англии Фердинандо Горджес и его соратники, в том числе Томас Мортон, оспаривали права Массачусетской компании. Они ссылались на ошибочность территориального размежевания владений этой компании и владений Совета Новой Англии, выступали защитниками англиканизма против пуританской крамолы, указывая на вполне определенный состав членов компании и отправленных ею колонистов.
Путешествие второй экспедиции прошло благополучно. Корабли прибыли в Америку в 20-х числах июня 1629 г., а 20 июля в Сейлеме была уже основана конгрегационалистская церковь[37]. Тайным голосованием пастором избрали Скелтона, «человека красноречивого, глубоко верующего и наделенного от Бога многими талантами»; проповедником — Хиггинсона, «человека привлекательного, способного проповедника и знатока Священного писания, владеющего языками, способного убеждать спорщиков»[38]. Ковенант объединившихся в конгрегацию гласил: «Мы договариваемся с Господом и друг с другом и перед лицом Бога обязуемся вместе идти Его путем, насколько Он соблаговолит просветить нас своим благословенным словом истины»[39]. Вначале конгрегацию составляли всего семь человек; 6 августа их было 30[40].
В американской исторической литературе при оценке случившегося в Сейлеме нередко большое значение придается присутствию там Сэмюэла Фуллера, дьякона и лекаря из Нового Плимута[41]. Утверждается, что именно под его влиянием Эндикотт и другие пуритане «приняли за образец плимутскую конгрегационалистскую организацию церкви»[42]. Никаких фактов, подтверждающих эту версию, не приводится, если не считать писем из Наумкеага губернатору Нового Плимута Уильяму Брэдфорду.
Первое письмо — от Эндикотта, датированное 11 мая 1629 г.: «Народ божий имеет одинаковые признаки и отмечен одной и той же печатью, а главное — у него единое сердце, вдохновленное одним и тем же духом истины, а там, где все это налицо, там не может быть раздора; нет, там должно быть стремление к гармонии». И далее, рассказывая о своих беседах с Фуллером о вере плимутцев, Эндикотт с удовлетворением отмечал: «Она, насколько я мог понять… та же, что исповедую и которой придерживаюсь я, с тех пор как Господь раскрылся мне; и она не имеет ничего общего с той, которую вам обычно приписывают…»[43]. Второе письмо — от некоего Чарлза Гота, который сообщал о процедуре избрания пастора и проповедника, заключая, что оно проводилось на «правильной основе»[44].
Как можно видеть, речь идет о сходстве, а не о влиянии. В свете сказанного выше о развитии пуританизма и создании Массачусетской компании представляется более правдоподобным, что прибывшие в Америку пуритане были уже достаточно глубоко проникнуты идеей конгрегационализма[45], во всяком случае те, от кого зависела организация там церкви[46]. Без этого, даже если допустить влияние Фуллера, вряд ли было бы возможно учреждение и быстрое расширение сейлемской церкви. Почему Фуллер преуспел только в насаждении конгрегационализма? Почему он не достиг большего? Почему без всяких колебаний и сразу создадут конгрегационалистскую церковь пуритане последующих экспедиций? Брэдфорд, поместивший в своей «Истории» письма из Сейлема, заметил лишь «близость в вере и следовании путями Господа»[47].
Нам известна проповедь Хиггинсона (па борту «Талбот»), в которой он осуждал сепаратизм. Священник Ральф Смит, приехавший в составе той же пуританской экспедиции, что и Фуллер, вскоре бежал от пуритан, опасаясь расправы за свои сепаратистские взгляды. Крэдок предупреждал Эндикотта относительно подозреваемых сепаратистских убеждений Смита. Губернатору колонии вменялось в обязанность выслать священника из ее пределов; при первом же обнаружении подобных убеждений[48]. Не забудем общей враждебности пуритан к сепаратизму.
Письмо Эндикотта — письмо руководителя бедствующей колонии, многим обязанного Фуллеру, который лечил сейлемцев, человека, вынужденного искать в пилигримах добрых соседей, человека, «способного приноровиться к любым условиям». Брэдфорд, если его замечание о «близости в вере» относить ко времени получения им упомянутых писем, выражал естественное удовлетворение плимутца, видевшего в пуританах-эмигрантах жертвы религиозных преследований, которым он когда-то подвергался сам; верующих, сделавших шаг в сторону его собственных воззрений; союзников против возможного вмешательства Лода во внутреннюю жизнь колоний.
Если замечание Брэдфорда относить ко времени написания «Истории» (1630–1646), что правдоподобнее, то оно отражает к тому же эволюцию плимутского умеренного сепаратизма к примирению с конгрегационализмом пуритан Массачусетса[49]. В 1691 г., когда пуританам удалось включить колонию Новый Плимут в свои владения, сепаратизм плимутцев, как своеобразное религиозно-общественное течение, уже не подавал признаков жизни[50].
Конгрегационализм при антисепаратизме — неотъемлемая черта пуритан, отправлявшихся в Массачусетс, где она станет особенно зримой. Им была присуща и другая неотъемлемая черта…
Когда два члена Массачусетской компании, братья Джон и Сэмюэл Брауны, приехавшие в колонию в качестве советников Эндикотта, попытались организовать церковную службу в соответствии с нормами англиканизма по «Книге общего богослужения», их немедленно выдворили обратно в Англию. По возвращении туда братья старались доказать незаконность действий губернатора колонии. Правление компании формально сделало тому выговор, но мотивировался он не осуждением религиозной нетерпимости. Само правление дало ранее Эндикотту инструкции, в которых говорилось, что в случае если люди, склонные к спорам на религиозные темы, будут ставить «ненужные вопросы», то губернатор и его советники должны «пресекать их и заботиться о поддержании мира и единства»[51]. Поэтому выговор сводился лишь к упреку в излишней резкости: она могла вызвать недовольство королевских властей. Братьям Браунам, чтобы не поднимали чрезмерного шума, оплатили понесенные расходы. Инцидент был исчерпан[52].
Вскоре, однако, возник новый. В Америку вернулся Томас Мортон. После недолгого пребывания в Новом Плимуте он водворился в своем Мэрримаунте[53]. Враг пуритан, он не очень считался Ъ их местными представителями. Однако дело не доходило до серьезных осложнений, пока от Мортона не потребовали принесения присяги, введенной для колонистов Массачусетса. Им вменялось в обязанность беспрекословно подчиняться установленной власти и «во всех делах следовать божественному слову». Мортон, понимая, что это было принудительное введение пуританизма, отказался принести присягу без добавления к пей: «а также не делать ничего, что противоречило бы законам Английского королевства»[54]. Антипуританский смысл его выпада был очевиден. Но так как подобная формула включалась обычно во все колониальные патенты и хартии, пуритане не решились поступить с Мортоном так же строго, как с Браунами. К тому же им было известно, что он пользовался поддержкой Ф. Горджеса и других влиятельных членов Совета Новой Англии, имевших связи при дворе. Еще неясно было, устоит ли против них компания, не повредит ли ей известие о новом конфликте в колонии. Мортон остался в Мэрримаунте.
Эндикотт, однако, не мог спокойно мириться с присутствием на вверенной ему территории англиканина и независимого хозяина Мэрримаунта. К тому же тот неодобрительно отзывался о «фантастическом способе» назначения Хиггинсона пастором сейлемской церкви, отказывался участвовать с сейлемцами в совместных торговых операциях. Обвинив Мортона в нечестной торговле, Эндикотт направил в его владения отряд для реквизиции там товаров и продовольствия. Мортон, «достаточно осторожный, чтобы не оказаться в неминуемой беде, заранее переправил порох и оружие (а также другие вещи, которые могли ему пригодиться в создавшемся положении) для безопасности в лес; и пока он занимался этим, прибыло судно, эмиссары вошли в дом. Съев, что могли, они взяли с собой все его зерно и другие товары… оставив хозяину только горсть испорченного зерна — в качестве рождественского подарка»[55].
Правление компании одобрило действия Эндикотта. Предписали и впредь в подобных случаях применять «суровые меры». В случае же недовольства поселенцев проповедями присланных в колонию священников принуждать к оказанию им должного почтения[56].
Насильственное подчинение людей Конанта, изгнание поселенцев Мэрримаунта, высылка Браунов, дело Мортона, а также отъезд из колонии склонного к конформизму священника Фрэнсиса Брайта обнаруживают явную нетерпимость приехавших в Америку пуритан к оказавшимся там приверженцам англиканизма.
Итак, с самого начала нетерпимость к сепаратистам, нетерпимость к англиканам. Но если нетерпимость к первым, исключая вынужденную дипломатичность Эндикотта, была открытой, то по отношению ко вторым на родине она скрывалась, а в колонии стала определенной, но по возможности маскировалась, чтобы не вызывать ответных мер властей метрополии[57]. Следует помнить, что Массачусетская компания при всем влиянии, которое оказывали на нее пуритане, не была пуританской, тем более компанией пуритан-конгрегационалистов. Это была акционерная компания по колонизации заморской территории в целях получения доходов от вложенного капитала. Ее пайщиками стали более 100 человек. Большинство из них — лондонские торговцы, а также владельцы предприятий и мастерских (кожевенных, железоделательных, оружейных, пивоваренных и пр.). Они были обеспокоены высылкой из колонии Браунов[58] и, вероятно, старались взять под свой контроль деятельность компании и губернатора колонии.
28 июля 1629 г., как следует из протокола заседания членов компании, Крэдок предложил: «Для прогресса колонии, стимулирования и поощрения к переезду туда состоятельных и высокопоставленных людей, а также их семей и по другим серьезным соображениям передать управление колонией тем, кто будет там жить, не оставляя их в подчинении здешней Компании, как это имеет место сейчас». Участники заседания решили до вынесения постановления «серьезно обдумать» предложение и еще раз его обсудить, «ведя дело секретно, чтобы оно не получило огласки»[59].
Даже не зная последующих событий, трудно усомниться в том, что предложение Крэдока не было экспромтом; что он выступил с ним, имея в виду желание каких-то «состоятельных и высокопоставленных» лиц возглавить колонию. Если бы не подразумевались «другие серьезные соображения» (религиозные), кроме обычных организационных и коммерческих, то вряд ли было бы необходимо «вести дело секретно».
Прошло немногим меньше месяца, и 26 августа в Кембридже появился на свет документ, составленный 12 членами компании, получивший название «Кембриджское соглашение»[60]. Документ гласил:
«После должного рассмотрения положения колонии в Новой Англии, в которой мы заинтересованы, мы, нижеподписавшиеся, учитывая важность начинания для будущего, славы Божьей и блага церкви; а также принимая во внимание трудности и разочарования, которые можно предвидеть при осуществлении стоящей задачи; учитывая, что все дело выиграет от общего доверия, мы, будучи полностью солидарны и едины, решили действовать при взаимном согласии всех и каждого из нас; исходя из этого, для лучшего стимулирования самих себя и тех, кто присоединится к нам в нашем деле, и с той целью, чтобы каждый человек без колебаний мог распорядиться своим состоянием и устроить свои дела наилучшим образом, готовясь к путешествию, мы твердо и честно договорились, а каждый из нас добровольно и искренне связал себя словом христианина перед лицом вездесущего Бога, что мы будем стремиться к осуществлению намеченного предприятия и, с Божьей помощью, мы лично и члены наших семей с необходимым количеством провизии и снаряжения готовы будем отплыть в указанную колонию к первому марта следующего года — в направлении того ее порта или портов, который укажет Компания, — чтобы после пересечения моря (под охраной Господа) поселиться и жить в Новой Англии; при этом предусматривается, что до конца сентября следующего года все управление колонией и патент на указанную колонию будут решением Общего собрания законно перенесены в колонию и останутся там в наших руках и в руках тех, кто будет населять указанную колонию; предусматривается также, что если кто-либо будет стеснен установленным сроком или не сможет поехать по какой-либо другой причине, то решением трех четвертей голосов из числа нижеподписавшихся он может быть освобожден за это время от своих обязательств; каждый из нас при этом обязуется в случае, если он по собственной вине не будет готов к отъезду в назначенный срок, выплачивать за каждый день отсрочки 3 ф. ст. в пользу тех, кто будет уже готов к назначенному времени».
Соглашение подписали уже знакомые нам Р. Сэлтонстолл, А. Джонсон, Дж. Хэмфри, У. Вэссал, И. Ноэлл, У. Пинчон, Т. Дадли (управляющий имением графини Бриджит Линкольн), а также Джон Уинтроп, Томас Шарп, Уильям Калборн, Николас Вест и Келлам Браун — все люди «состоятельные и высокопоставленные»[61]. 28 августа предложение участников соглашения было принято Общим собранием компании. Это делало будущих правителей колонии самостоятельными и в некоторой мере более ответственными за управление ею, чем руководителей компании, остающихся в Англии.
Во избежание каких-либо возражений со стороны королевских властей, в частности Тайного совета, ведавшего делами колоний, принятое решение не доводили до их сведения. И не случайно. Из 125 тогдашних членов компании на собрании присутствовали только 27 человек (из них семь — подписавшие соглашение)[62]. Слишком многое проступало за словами: «благо церкви», «осуществление стоящей задачи», «наше дело», «намеченное предприятие». О многом говорил и тот факт, что уже знакомые нам лица и новые — 413 подписавших Кембриджское соглашение — были бесспорными пуританами. Действия в Массачусетсе Эндикотта и Скелтона в какой-то мере раскрывали замыслы этих людей. Кем они были, можно представить себе, познакомившись ближе с одним из них — будущим губернатором колонии Дж. Уинтропом[63].
Джон родился в 1588 г. в графстве Суффолк. Его отец сквайр Адам Уинтроп учился в Кембридже и стал финансовым контролером двух университетских колледжей. Однако прежде всего он был рачительным хозяином своего манора Гротон, купленного дедом Джона при секуляризации Генрихом VIII монастырских земель, и непременным участником общественной жизни графства. По своим религиозным взглядам принадлежал к умеренным пуританам. Джон тоже учился в Кембридже и стал юристом. 18-летним, по воле отца, он женился, округлив тем фамильное поместье. В 1615 г. жена умерла, оставив ему четверых детей. Джон женился вторично, но через год вновь овдовел. В 1618 г. он женился в третий раз. К этому времени он сделался владельцем Гротона, а после смерти отца в 1623 г. — главой семьи. В 1628 г. умерла его мать.
Первое время своей самостоятельной жизни Джон успешно практиковал в качестве судьи у себя в графстве, а с 1627 г. — в Лондоне при суде по делам опеки. Как пуританин, более ревностный, чем отец, как юрист, знавший по своему опыту правительственную политику подчинения судей королевской власти, как свидетель тогдашних бедствий своей страны, Джон не мог примириться с существовавшими порядками. Еще в 1624 г. он — вместе с другими сквайрами Суффолка — податель петиции, в которой перечислялись многочисленные пороки государства («папизм», казнокрадство, судебная волокита, произвольное налогообложение и др.) и излагались доводы в пользу проведения реформ[64]. Джон поддерживал дружественные отношения с членами парламента — пуританскими оппозиционерами, участвовал в парламентских выборах.
Несмотря на все усилия, в условиях общего экономического упадка в стране хозяйственные дела не ладились. Стали появляться долги. Имение пришлось поделить с тремя взрослыми сыновьями. Старший из них, тоже Джон, проявлял беспокоившие отца авантюристические наклонности. Он не пожелал идти проторенным путем и стать юристом. Вместо этого ушел в солдаты, а потом отправился в путешествие по Средиземному морю. Второй сын, Генри, после неудачной попытки основать в Вест-Индии табачную плантацию вернулся на родину разоренным. Плохо учился в Кембридже сын Форт, которого отец хотел видеть священником.
Весной 1629 г. король, мы знаем, распустил парламент. В том же году Джон по какой-то причине оставил или лишился места в суде опеки. Он утешал себя и жену Маргарет рассуждениями о том, что истинно верующему не страшны бедность и унижения. Но одновременно он искал способ поправить свои материальные дела. Это и привело его в Массачусетскую компанию, деятельность которой представлялась ему успешной и многообещающей. «Мы можем радоваться этому в столь тяжелые и бедственные времена, — писал он Маргарет и продолжал: — Моя дорогая жена, я глубоко убежден, Бог сильно накажет нашу страну и очень скоро; но пусть будет утешением, что самое страшное, что может произойти, явится средством… привести нас ближе к Господу нашему Иисусу Христу и укрепить Его царство. Если Господь сочтет это нужным, Он предоставит убежище и укрытие для нас и наших близких…»[65].
Итак, надежда на то, что материальное положение поправится, мысль об «убежище и укрытии», где можно быть «ближе к Господу». То и другое связано с Массачусетской компанией, а та — с Америкой. Уже были известны подробности о Новом Плимуте — колонии первых религиозных оппозиционеров, именно там нашедших «убежище и укрытие». Уже основал пуританскую колонию Эндикотт. Незадолго до отправки цитировавшегося письма вышла в море вторая пуританская экспедиция в Массачусетс. С этой экспедицией хотел плыть сын автора письма, Джон, — Уинтроп-младший, как принято именовать его в американской исторической литературе[66]. Отец отговорил, советуя подождать[67]. Как видно, он решал вопрос для себя.
Решение окончательно созрело в конце июля – начале августа 1629 г.
В конце июля Уинтроп и его свояк Эмануэл Даунинг отправились из Суффолка в Линкольншир для встречи в Семпрингхэме (Татершелл) с родственниками графа Линкольна, ведущими деятелями Массачусетской компании — А. Джонсоном и Дж. Хэмфри[68]. По дороге, когда проезжали болото, лошадь Уинтропа упала и чуть не утопила всадника. Но он выбрался невредимым. Впоследствии Уинтроп (и многие его биографы) считал происшедшее божественным знамением, определившим ему, специально для этого спасенному, ведущую роль в делах компании и колонии[69]. Во время бесед в Семпрингхэме, длившихся несколько дней, обсуждались, судя по всему, проекты переселения в Америку и, в частности, кандидатура возможного руководителя новой экспедиции. Весьма вероятно, что губернатор Крэдок знал об этой встрече, может быть, даже участвовал в ней, во всяком случае был информирован об ее итогах, что побудило его выступить 28 июля со своим предложением. По возвращении домой Уинтроп, как принято считать, созвал членов своей семьи и друзей-соседей, которым изложил содержание документа, носившего название «Доводы в оправдание колонизации Новой Англии».[70].
Первые два довода обосновывались религиозными мотивами: создание в Новой Англии плацдарма для борьбы против «царства Антихриста», созданного в Америке иезуитами, явилось бы большой заслугой «перед Богом»; протестантские церкви Европы находятся в состоянии разброда, и им угрожают те же несчастья, которые обрушились на английскую протестантскую церковь: не предназначает ли «Господь» Америку «в качестве убежища для тех, кого Он намерен спасти от всеобщих бедствий»?
Следующие несколько доводов (3–6) относились к материальным сторонам жизни: Англия перенаселена, народ страдает от голода и нищеты, от политического неустройства, духовного брожения, хозяйственной неустойчивости; даже состоятельные люди не могут жить прилично и быть уверены в будущем; трудно дать образование детям и невозможно оградить их от разлагающих влияний; люди бедствуют на нескольких акрах земли, тогда как в «саду Бога», за пределами Англии, они могут иметь сотни акров земли, гораздо более плодородной.
Довод седьмой состоял в утверждении, что для христианина нет дела более похвального, чем «помочь росту и поддержать особую церковь (particular church), переживающую еще свое детство», а также объединить свои силы с силами других истинно верующих, которые собираются покинуть Англию.
Следующий довод (8) являлся как бы кратким изложением идеи Кембриджского соглашения: присоединение к указанной церкви «благочестивых, богатых и преуспевающих людей», готовых отправиться в Америку, «послужит предприятию». И последний: следует полагать, что именно «вмешательство Бога» в пользу «Его церкви» уже обеспечило присоединение к предприятию «мудрых благочестивых людей» и священников, а также тех, кто содействует этому предприятию, «внося свои деньги, давая полезные советы и оказывая помощь другими способами».
Как бы ни были убедительны общие доводы в пользу Новой Англии, всякий, думавший об отъезде туда, для окончательного решения определял, разумеется, свои личные «за» и «против». Сделал это и старший владелец Гротона. Он составил «Частные [особые] соображения, относящиеся к случаю Джона Уинтропа»[71]: 1) его отъезд обусловливает отъезд других лидеров предприятия; 2) материальные затруднения лишают его возможности сохранять, оставаясь в Англии, прежний образ жизни[72]; 3) его просят ехать, ценя его влечение к исполнению религиозного долга, влечение, которое он замечает в себе и сам; 4) «если он упустит этот шанс, то талант к исполнению общественных обязанностей, которым его наградил Бог, будет погребен»; 5) его жена и старшие сыновья согласны отправиться с ним.
Изложенные документы весьма красноречивы и дают достаточно четкое представление о мотивах пуританской эмиграции, о способах ее духовного обоснования, а также о личных мотивах Уинтропа, сквайра, материально стесненного, но с достатком.
По авторитетному утверждению американского ученого Чарлза Э. Бэнкса, «те немногие, кто был связан родственными узами с титулованной знатью и джентри, практически все хорошо известны и были известны со времен своего приезда в Америку… У лордов с их манориальными поместьями не было оснований эмигрировать, так как, владея землей, они в достатке жили и дома, а потому у них не было ни нужды, ни желания бросать эту землю. Наши потомки, наоборот, в течение многих поколений были тенантами, испытывавшими земельный голод». И далее: «Только некоторые из них — фригольдерами…»[73].
Добавим, большинство потомков будущих американцев, которые эмигрировали в описываемое время в Виргинию, Новый Плимут, а теперь в Массачусетс, были по преимуществу бывшими тенантами и фригольдерами. То были люди, сорванные с мест развитием в Англии капиталистических отношений, экономическими сдвигами и социальными конфликтами, люди, в своем значительном большинстве из бедных или разорявшихся семей, люди, недовольные своим положением, которые искали за океаном спасения от нищеты и преследований за бедность и бродяжничество (что расценивалось властями как «леность»), за религиозные взгляды, не совпадавшие с официальными[74]. Именно эти люди в качестве сервентов составили половину, если не большинство, членов пуританской экспедиции 1629 г.[75] Их было много в экспедиции Уинтропа[76], о которой вскоре пойдет речь, и в последующих.
Это вовсе не опровергается заключением Тимоти Холла Брина и Стефана Фостера — авторов интересной исследовательской статьи о группе эмигрантов, уехавших в Америку в 1637 г. Они писали: «Богатые или бедные, никто из эмигрантов не был безнадежно разорен в момент, когда принимал решение покинуть Англию и переселиться в Америку»[77].
Во-первых, речь идет только об одной небольшой экспедиции. Во-вторых, авторы называют только одного эмигранта, которого можно считать относительно богатым, — знакомого нам Эдварда Джонсона (его имущественное положение напоминало положение Уинтропа), а также нескольких зажиточных ремесленников и трех йоменов[78]. В-третьих, по подсчетам авторов, в экспедиции 1637 г. насчитывалось 56 сервентов, — как можно судить, мужчин, — что превышало число свободных совершеннолетних мужчин (49). В-четвертых, неясно, были ли сервенты («подмастерья»)[79] среди детей (117). В-пятых, «безнадежное разорение» не обязательный признак эмигранта.
Социально-экономические процессы, происходившие в Англии, не только разоряли, но и лишали уверенности в завтрашнем дне. Страх теряющего что-то, из последних сил сохраняемое, нередко больший, чем страх уже все потерявшего, иногда к этому привыкшего. Таков был, например, страх у Уинтропа и ему подобных. Нет ничего удивительного, что в экспедиции 1637 г. большинство составляли ремесленники, в частности ткачи. Если не все из них были разорены или разорялись, то, не говоря уже о религиозных и политических мотивах, они были свидетелями разорения многих и многих своих коллег. Этого не отрицают авторы статьи. Это общеизвестно[80].
Таким образом, могло случиться, что в небольшой экспедиции 1637 г. не было «безнадежно разоренных», но это не меняло сути эмиграционного процесса. Ведь и особенностью начавшейся эмиграции пуритан было не только то, что сервенты составляли большую часть переселявшихся, но и то, что сразу и совершенно явственно руководящей силой колонистов были имущие и достаточно влиятельные люди, включая священников.
Пилигримы эмигрировали из Англии в 1608 г. Эмигрировали наиболее притесняемые и те, чье разорение шло быстрее. С того времени положение ухудшилось. Соответственно увеличилось число людей, готовых ехать за океан хотя бы сервентами. Появились люди, готовые эмигрировать и в то же время располагавшие средствами, чтобы приобрести сервентов в расчете на их труд в Америке (с ними и за ними ехали преследуемые священники-нонконформисты). Общественное положение, деньги, авторитет знатоков Священного писания и личная энергия неизбежно делали их обладателей руководителями ими задуманного и осуществляемого плана. То было эмбриональное развитие отношений, обусловленных рождением в тогдашней Англии нового господствующего, буржуазного, класса.
Не случайно в анализируемых нами документах четко определялся кальвинистский принцип «земного призвания»[81] (например, № 3 и 4 «Частных соображений»). Сюда прилагали идею о том, что преуспеяние в делах, а значит, состоятельность — признак «избранности». Приводили слова пророка Исайи: «…хотя бы сыны Израилевы были числом, как песок морской, только остаток спасется» (Послание к римлянам, IX, 27). Отсюда было не очень далеко до упоминавшейся идеи о двух церквах: «избранных» (преуспевающих, состоятельных) и остальных — «обреченных» (обездоленных, неимущих). Правда, это не вязалось с основным догматом кальвинизма о «неизреченном божественном предопределении» человеческой судьбы, об избранности человека к «спасению» или «осуждению», избранности, мотивы которой вне человеческого разумения и познания. Тем не менее в силу духовного компромисса указанные принципы и идеи уживались рядом. Так же как жила зыбкая идея сосуществования конгрегационализма и государственной церкви. Уживались и жили с трудом: в сфере логики и в умах людей. Уживались и жили далеко не во всех умах. Об этом в значительной мере наше дальнейшее повествование.
Причастность Дж. Уинтропа к составлению «Доводов» и необходимость для пего изложения «Частных соображений» определялись не только материальной и духовной заинтересованностью в предприятии, но и той ролью, которая теперь ему в этом предприятии предназначалась. 20 октября Уинтропа избрали управляющим компании и губернатором колонии. Сообщая жене о случившемся, он писал, что это «Бог призвал его» и «оказал ему большее доверие», чем то, на которое он, Уинтроп, «мог сам считать себя достойным»[82]. В тот же день заместителем губернатора избрали Хэмфри, а ассистентами — Сэлтонстолла, А. Джонсона, У. Вэссала, Пинчона, Шарпа и др. Так как Хэмфри не смог ехать с экспедицией Уинтропа, на его место уже при отплытии избрали Томаса Дадли.
Финансовых средств на подготовку и отправку экспедиции у компании, имевшей долг в 2500 ф. ст., явно не хватало. Поэтому еще 30 ноября 1629 г. группа «предпринимателей» (undertakers), состоявшая из 10 человек, взяла на себя обязательство в течение семи лет субсидировать дело (the joint stock). В качестве компенсации им причиталось 5% прибылей компании. Кроме того, им причиталось получить 50% доходов от добытых в колонии мехов. Они получали монополию на солеварение, право на снабжение колонии и транспортировку туда поселенцев (по фиксированным ценам). Они же определяли условия подписки на акции компании (the common stock) и условия их распределения. Пайщикам при доле участия в 50 ф. ст. полагалось получить в Массачусетсе 200 акров земли (позже — 400) и по 50 акров на себя, каждого члена семьи и едущих с ними сервентов[83].
Одновременно с урегулированием финансовых дел покупали корабли, инвентарь, продовольствие. Несколько кораблей снарядил Крэдок. Уинтроп пожертвовал для этой цели по тем временам очень значительную сумму, которую выручил за продажу Гротона[84].
Велась устная и письменная пропаганда, направленная на привлечение к экспедиции людей. В 1630 г. в Лондоне издали небольшую книгу под названием «Колония Новая Англия. Краткое и правдивое описание достоинств и недостатков этой страны». Имя автора на ней не стояло, но значилось: «Написана его святым преподобием, ныне там проживающим». Как явствовало из первых строк текста, это должно было служить гарантией добросовестности изложения: «…проповеднику истины не подобает быть распространителем лжи в какой бы то ни было степени, и поэтому я стараюсь сообщить о Новой Англии только то, что частично видел собственными глазами, а частично слышал и узнавал из уст честных верующих, которые, прожив в стране значительное время, приобрели опыт и сведения о положении в ней и которым я доверяю как самому себе». Проповедником был Хиггинсон, отправивший свой труд на родину незадолго до смерти, постигшей его в сентябре 1629 г.
Труд этот во многом похож на те, в которых ранее и другими авторами превозносились блага Нового Плимута, Виргинии да и той же Новой Англии. Исключая мелочи (москиты летом, снег и мороз зимой, обилие змей, нехватка людей и домашних животных), страна, по словам Хиггинсона, предоставляла приезжавшим все условия для «комфортабельного существования».
«Но то, что доставляет наибольшую радость и является защитой от всех зол и опасностей, — это наша истинная религия и священные предписания всемогущего Бога, которые проповедуются среди нас… Мы не сомневаемся, что Бог будет с нами, а если Бог будет с нами, кто сможет быть против нас?»[85]. Автор или издатель, чтобы выделить заключительные слова, подчеркнул их. Мы обратим внимание на другие: «Наша истинная религия и священные предписания… которые проповедуются среди нас». Речь шла о пуританском конгрегационализме.
Набор колонистов шел успешно. Кроме увлекающих картин далекой страны, на людей в большей мере действовала другая приманка. Каждый будущий колонист, оплативший свой проезд, должен был получить в Массачусетсе 50 акров земли (не считая пол-акра под постройку дома) и больше, если ехал с семьей. Кто оплачивал часть проезда — столько же, по с условием определенное время работать на колонию (день работы — 3 ш.). Колонисты, не являвшиеся пайщиками, могли «держать и наследовать свои земли за исполнение каких-либо работ в определенные дни в году».
Сервентам Массачусетская компания с самого начала никакого земельного участка не гарантировала. 50 акров земли по истечении срока контракта причитались хозяину сервента в качестве компенсации за провоз и содержание последнего[86]. Более того, в инструкции Эндикотту от 28 мая 1629 г. говорилось: «Расходы, которые несет компания, посылая сервентов, очень велики[87]; возмещение расходов (по воле Бога) зависит от работы и усердия этих сервентов; а посему мы хотим, чтобы Вы назначили старательных и бдительных надсмотрщиков для каждой семьи; они должны следить, чтобы все использовались на той работе, для которой они предназначены. А для того чтобы Вы там, а мы здесь могли следить, как сервенты используют свое время, мы посылаем Вам несколько регистрационных книг, которые мы просим Вас распределить среди вышеуказанных надсмотрщиков; им же надлежит вести точный учет каждодневной работы, сделанной каждым сервентом в каждой семье».
Учитывая, что ведение регистрационных книг могло оказаться в условиях колонии неуместным и обременительным делом, предписывалось в таком случае требовать суммарный отчет за неделю. И далее: «А для лучшего управления и руководства нашими людьми, особенно такими, которые небрежны и нерадивы при исполнении своих обязанностей или совершают другие нарушения, мы считаем нужным возведение и использование — для наказания нарушителей и чтобы другим было неповадно следовать их примеру — исправительного дома»[88]. Намерения составителей инструкции совершенно ясны: максимально использовать труд сервентов, держать их в подчинении и страхе.
Тем не менее в тогдашних английских условиях обещание предоставить пропитание, одежду и кров, а также мечта, что, отработав положенный срок, удастся приобрести хоть крошечный участок земли (это удавалось некоторым сервентам Виргинии и Нового Плимута), делали свое дело. Набор сервентов шел успешно. К тому же распространялся слух о «богобоязненности» нанимателей, их жертвенности ради «святого предприятия».
Лидеры пуританской эмиграции не могли ставить каких-либо официальных препятствий для переселения в Массачусетс иноверцев. Однако они с самого начала старались отобрать наиболее лояльных. В этом отношении примечательно письмо Уинтропу его свояка Артура Тиндала: «После моего возвращения от Вас домой я был очень взволнован, думая о том, что я недостаточно убедительно ответил на вопрос, которому Вы придавали такое большое значение: является ли окончательным мое решение совладать с прихотями, прекратить праздные дискуссии и жить под властью вашей церкви и вашего гражданского управления? …Я твердо и неотступно решил… все силы своей души и тела отдать… для служения вашему общему делу и перенести все трудности… которые ждут вас…»[89].
Экспедиция, как видно из Кембриджского соглашения, готовилась к марту 1630 г. Однако в море тогда вышли только два корабля: «Мэри энд Джон» (140 пассажиров) и «Лайон» (80) — из Плимута и Бристоля. Остальные собирались в Саутгемптоне, куда 10 марта прибыл с сыновьями Уинтроп, чтобы возглавить эскадру в 11 судов (700 человек, 240 голов крупного рогатого скота, 60 лошадей) — самую большую из покидавших Англию для целей колонизации.
Среди пассажиров[90] выделялись титулованные дворяне (Арабелла и ее брат Чарлз, дети графа Линкольна), сэр Ричард Сэлтонстолл, сквайры Джон Уинтроп и Айзек Джонсон, а кроме них четыре джентльмена, 17 человек, именовавшихся «мистер», — представители буржуазии и нового дворянства. Это были наиболее влиятельные и состоятельные люди, имевшие связи в аристократических кругах[91], в качестве ассистентов и членов компании занимавшие в экспедиции руководящее положение. К ним примыкали священники Джон Вильсон и Джордж Филлипс. В составе экспедиции было довольно много ремесленников и всевозможных специалистов (пекари, оружейники, кузнецы, мясники, столяры, портные, бондари, лекари, офицеры, рыбаки, каменщики и т. д.).
28 марта Уинтроп с борта флагмана эскадры «Арабеллы» отправил жене последнее письмо, написанное им в Англии, в котором подробно извещал о заключительных приготовлениях к отъезду, а также замечал: «…с каждым днем настроение наше повышается при виде того, как Бог сопутствует нам». Удручало губернатора только расставание с женой: «Мне очень тяжело оставлять тебя, но я знаю, кому я поручаю заботу о тебе. Ему самому…»[92].
29 марта, когда корабли уже стояли на рейде у о-ва Уайт, приехал проститься Крэдок. Он оставался, как было решено еще в декабре, главой вспомогательного лондонского отделения компании. В его задачу входило поддерживать торговые связи с колонией и следить за выполнением ею обязательств перед акционерами.
С Крэдоком на борт «Арабеллы» поднялся священник Джон Коттон — эрудит, известный всей Англии богослов, почитаемый пуританами священник-нонконформист[93]. На «Арабелле» он произнес прославившую его проповедь, известную под названием «Божественное благословение колонии»[94]. В основу ее был положен библейский стих: «И устрою я место для народа Моего, для Израиля, и укореню его, и будет он спокойно жить на месте своем, и не будет тревожиться больше, и люди нечестивые не станут более теснить его, как прежде» (Вторая книга царств, VII, 10). Заключил Коттой свою проповедь словами: «…больше всего вас должно вдохновлять то, что основанное Им Он будет поддерживать и защищать. Колония, основанная не Его праведной рукой, погибнет, но Его собственная будет процветать. Если Он обещает мир и безопасность, то что могут поделать враги? Не пренебрегайте строительством стен и укреплений, чтобы защитить себя, но пусть имя Божье будет вашей цитаделью, а Его благоволение — скалой-убежищем, словом, которое поддерживает небо и землю, когда они существуют. Аминь»[95].
7 апреля, уже на борту «Арабеллы», лидеры экспедиции подписали документ, известный под названием «Смиренная просьба». Его авторы обращались к «братьям» из англиканской церкви, включая тех, кто «не может постигнуть смысла нашего пути», чтобы они молились за успех начатого предприятия, участники которого «считают своей честью называть Англиканскую церковь, из которой они вышли, своей дорогой Матерью и не могут покинуть родную Страну, где эта церковь находится, без сердечной грусти и слез…»[96]. По существу это было повторением маневра Хиггинсона на корабле «Талбот»[97].
В какой-то мере маневр удался. Когда флот Уинтропа был в пути, Джон Уайт издал памфлет, в котором защищал колонизационную политику от тех, кто предполагал в пуританской эмиграции заговор против государства и англиканской церкви, — «Слово в защиту колонистов, или Исследование оснований для колонизации и ответ на обычные возражения. Вместе с изложением причин основания колоний в Новой Англии в ответ на вопросы тех, кто спрашивает о законности предприятия»[98]. Автор, в частности, отвергал утверждение, будто отбывшая экспедиция — «очаг раскола и мятежа, направленного на отделение и ниспровержение нашей церкви, как отродья Антихриста». Он ссылался на то, что уехавшие известны своей благонамеренностью, особенно Уинтроп: «Разве они показали себя невыдержанными людьми, склонными к раскольнической деятельности, беспокоящими нынешнее правительство?» И у Христа оказался Иуда. Если и среди них найдется какой-либо сепаратист, то «для их собственной безопасности им нет смысла держать его среди них».
В «Заключении ко всему труду» Уайт писал: «…хотя в продажный и бездарный век, в котором мы живем, все наши действия направлены и определяются главным образом частными интересами, а искренние намерения содействовать всеобщему благу… вызывают удивление, тем не менее можно найти еще человека, который пренебрег бы легкой жизнью и выгодами, чтобы сделать добро церкви и сослужить службу Богу…»[99].
А в это время из Массачусетса уже были высланы Брауны. Там уже существовала конгрегационалистская церковь. О последнем Эндикотт не сообщал в Англию. Более того, он нарочно скрывал этот факт. Судя по его письму, цитируемому Уайтом, он клялся в верности государственной церкви, говорил о желании принять ее священников, о твердом намерении быть с нею вместе «в радости и горе». Разве это не было заметанием следов? Разве не поэтому капитан Джон Смит в «Советах неопытным колонистам», оговорившись: «они пишут» — высказал предположение («как я думаю»), что в Массачусетсе следуют «Книге общего богослужения» и что колонии Новой Англии «могут стать хорошим добавлением Англиканской церкви»[100].
Позже Уайт раскается в своей доверчивости и осудит ригоризм массачусетских пуритан. Но еще до этого, может быть, вслед отплывшей экспедиции или несколько позже, приверженцы англиканизма пели песню, содержавшую оскорбления в адрес пуритан. Они именовались в ней «сектантами», «мнимыми избранниками», «отродьем», «ренегатами» и «псевдонабожной дрянью». С ними вместе рекомендовалось отправить в Новую Англию всех худших обитателей тюрем, публичных и сумасшедших домов: «Так наша церковь, очистившись, обеспечит свою и государственную сохранность», — были заключительные слова песни[101]. Иначе говоря, маневр удался лишь отчасти. Однако настолько, чтобы экспедиция могла выйти в море.
Упоминавшийся Эдвард Джонсон назвал подобное отношение к пуританам бесчинством «папствующих типов». Он писал: «…как раз в это время Христос — прославленный владыка своих церквей — выводит армию людей из Англии, чтобы освободить свой народ от долгого рабства под игом прелатов; а так как каждый уголок Англии был заполнен яростью злобных врагов, Христос создает Новую Англию для сбора там своих первых сил»[102]. Мы помним в его прокламации: «…где Господь создаст новые небеса и новую землю, новые церкви и новое сообщество».
Полное название книги Джонсона — «Чудотворное Провидение Сионского Спасителя в Новой Англии». С жаром, не остывавшим до последней строки, автор стремился убедить читателей в том, что история Массачусетса в целом и в частности — дело, вершимое самим Христом через «воинство Его» — пуритан-конгрегационалистов. Так было положено начало концепции о «миссии в дебри», осуществленной в Америке английскими пуританами, о миссии, которая заключалась в создании «Нового Ханаана», или «Нового Израиля», «Нового Иерусалима», как больше любили говорить пуритане. Именно к этому призывал Коттон в проповеди на «Арабелле».
Указанная концепция с течением времени вошла составной частью или растворилась в другой, согласно которой главный, если не единственный, фактор, вызвавший пуританскую эмиграцию, — духовный[103]. Ее противники утверждают, что главный фактор эмиграции пуритан социально-экономический[104]. Действительно, не говоря о прочем, пуритане оказались в Америке не первыми англичанами и не единственными. До них приверженцы официальной церкви основали там Виргинию, сепаратисты — Новый Плимут, а позже католики — Мэриленд.
Тем не менее Бэнкс увлекся, когда писал об Уинтропе: «…совершенно очевидно, что его решение базировалось скорее на материальной, чем на духовной основе. Он не оставил никаких следов, которые говорили бы о его неудовлетворенности существующей англиканской церковью. И ни в одной из своих последующих бумаг он также не делает ни одного намека, из которого можно было бы заключить, что религиозные преследования, неприемлемые проповеди или обряды повлияли на его решение продать фамильный манор и потерять привычные удобства, чтобы начать жизнь в неведомых дебрях почти неизвестного континента. По его собственному признанию, то были фунты, шиллинги и пенсы, сокращавшиеся доходы и несходившиеся балансы — вот что заставило его бежать от политических и экономических условий, при которых другие остались бороться и в конце концов победили»[105].
Бэнкс увлекся, так как «совершенно очевидно», что «следы» духовной неудовлетворенности налицо. Налицо также вера в свою «избранность Богом», если не для «спасения», то по крайней мере для взятых на себя обязательств.
Крайности противостоящих концепций породили стремление найти среднюю линию. Брип и Фостер писали в упоминавшейся статье: «Всякая попытка отделить одну причину от другой кажется не просто безнадежной, но и антиисторичной — плохо поставленным вопросом… Традиционное или — или: или религия, или экономика — не имеет смысла»[106]. От себя скажем, возвращаясь к Бэнксу: разве те, кто «в конце концов» победил, не были пуританами? Разве экспедиция Уинтропа по своему составу не напоминала будущую парламентскую армию?
Английская революция не была только «пуританской»[107]. Она была буржуазной антифеодальной революцией. Но религия пуритан дала революционерам знамя, под которым они одержали победу. Исследуемый момент падает на этап предреволюционной борьбы, когда политические интересы и цели возможных революционеров были покрыты религиозной завесой гораздо больше, чем в последующие годы решительных боев. Это не означало отрешения от материальных интересов. Они непременно присутствовали. Порой в форме, весьма циничной для верующего. Многозначительны, например, слова Джона Уайта из упоминавшегося памфлета: «Что стоило бы состоятельным купцам и джентльменам раскошелиться на 25 или 50 ф. ст. для распространения Святого писания?.. Что за позор был бы для религии, которую мы исповедуем, если мы откажемся купить возможность распространения Святого писания так дешево, когда папская партия не жалеет огромных сумм для пропаганды идолопоклонства и предрассудков?.. Тот не потерял, кто сделал Бога своим должником»[108]. Но это значило одновременно идти на материальный риск, а пускаясь в экспедицию, подвергать опасности собственную жизнь и жизнь своих близких. Смелость бегства, предшествующая смелости, ведущей в открытый бой. В обоих случаях — под религиозным знаменем.
С верой ли? В какой мере? Это зависело от индивидуальности каждого, и нет мерила, во всяком случае у историка, для точного определения искренности, глубины, самоотверженности веры того или иного человека, а с другой стороны, для определения степени лицемерия, ханжества, корысти и политиканства верующего или неверующего. Но, как убедительно показали в своем труде В. М. Лавровский и М. А. Барг, «современные исследователи пуританизма больше не сомневаются в искренности и глубине охватившего массы религиозного энтузиазма… Это был энтузиазм людей, обретших пророков грядущего общественного переворота, к которому они давно стремились и который теперь провозвестили от имени Господа Бога… Вопиющему сословному неравенству людей феодального мира пуританизм противопоставлял абсолютное равенство людей перед Богом… Ничто не могло сделать стюартовский режим более омерзительным, более порочным в глазах человека из народа, ничто не могло его с большей безусловностью осудить на „конечную гибель“, чем название „погрязший в грехах Вавилон“. Ничто не могло более наглядно раскрыть роль прелатов английской церкви, чем название „слуг дьявола“»[109].
Известно, какую роль сыграл и какой путь проделал пуританизм во время Английской революции. Во всяком случае литература на русском языке по этому вопросу общедоступна. Что касается интересующего нас вопроса, то, если не касаться судьбы отдельных людей и их судьбу не рассматривать в отрыве от исторической обстановки, в которой они жили, можно сказать, что эмиграция пуритан в Массачусетс не определялась чисто религиозными или чисто экономическими мотивами. Она была порождена совокупностью социально-экономических, политических и духовных условий, которые привели к самой революции: при тех дополнительных специфических чертах, проявлявшихся в связи с определенным историческим моментом, составом эмигрантов, их социально-политическими и религиозными представлениями.
Наша задача ответить на вопросы: что сталось с теми, кто уехал из Англии в Америку, неся то же знамя пуританизма, под которым совершалась революция; насколько совпали видимые ими при отъезде цели с результатами их жизни и деятельности в Америке?