— Что у нас имеется? — раздумчиво произнёс отец Вольдемар. — Побитый государев чиновник, при нём из четырех душ двое тоже побиты, третий перепуган, четвёртый мёртв. Как вы думаете, что о нас скажут в губернском городе Сибирске и столице?

— Что мы — закоренелые преступники, — сказал с улыбкой Анри. — Допускаю, что сам бы так подумал, доложи мне кто о подобных событиях.

— Вы, господин генерал, наверное, потрудились бы разобраться, что к чему и кто прав, а кто нет, — покачал головой отец Вольдемар. — Но я сомневаюсь, что Астафьев, собака смердящая, будет разбираться.

— Не будет, — подал голос молчавший до того Алексей Кириллыч. — Постарается очернить всех, кого сможет, ради обеления своих дел и своего имени.

— Значит, что выходит? — Демьян Васильич, тоже ранее молчавший, усмехнулся. — Что никто из них не должен вернуться обратно.

— Эй, ты говори, да не заговаривайся, — начал было Астафьев, но Анри глянул на него — и советник, или кто он там, замолчал.

— Вас мы уже выслушали, — покачал головой принц. — Далее будем решать без вашего участия.

— Наверх забрать да в темницу посадить пока, — отмахнулся полковник Трюшон. — День-то уж и закончился, может быть, на сегодня достаточно?

— Утро вечера мудренее, да? — усмехнулся отец Вольдемар. — Но если вы, господин генерал, заберёте их к себе, будет правильно.

— Они пакостили на моей территории, — кивнул Анри. — Напали на подданную его величества Луи, угрожали её людям, ранили моего друга. Мне и разбираться.

Я подумала ещё, что с господина генерала станется устроить какую-нибудь показательную казнь, когда ощутила зов. Вот прямо ощутила, и прямо зов. Мне страсть как нужно было выйти наружу.

— Я на улицу выгляну, — сказала Анри, двинулась к себе за шубой.

— Северин, пригляди, — кивнул он тотчас.

Мы вышли наружу через кухонные сени, и я сразу увидела её. Ясное небо, луна над озером в дымке, а по дороге идёт ко мне Алёнушка. Вот я глупая-то, ничего прихватить не догадалась!

— Северин, дуй на кухню, хватай пирог из-под полотенца и тащи сюда.

Он обернулся мгновенно, протянул пирог мне. А я уже кланялась.

— Доброй тебе ночи, Алёна Дмитриевна.

— И тебе, Евгения Ивановна. Звала?

И тут я сообразила, что звать-то звала, всё верно. Но ещё был день белый, а днём Алёнушка не ходит.

— Да у нас тут такое вышло, — я рассказала, как есть, а примостившийся за спиной Северин поддакивал — мол, всё верно, госпожа Мелания из теней смотрела, всё видела.

Меланья из теней? Что-то новое в нашей жизни. Ладно, это потом.

— Не дело это — бабам да детям угрожать, да Евдокию вынуждать оборотничаться, — сказала Алёнушка. — Давай, заберу. Позови, пусть с крыльца сойдут. Дальше уже я сама.

— Господин генерал, наверное, захочет, чтобы по закону, — усомнилась я.

— Так и пусть, — усмехнулась Алёнушка. — Ты скажи ему — кто до забора дойдёт, тот и останется, а кто не дойдёт — значит, судьба такая.

— Да, — прошептал за спиной Северин. — Туда и дорога.

— Зови генерала, — сказала я ему.

Анри появился достаточно быстро — плащ набросил да вышел, замёрзнет ведь!

— Госпожа, — поклонился она Алёнушке, не подходя, впрочем, близко.

— Нам тут предложили почти что божий суд, — усмехнулась я. — И мне кажется, что тот, кто угрожал ножом Дарье, и тот, кто обещал убить Венедикта на глазах у господина Лосева, такой исход вполне заслуживают. Не знаю, что делать с Никанором, но — что-то нужно. А с господином советником ты, наверное, сам разберёшься.

— Чем-то мне это не нравится, — покачал он головой. — Но может быть, это и вариант. Госпожа, а не вернутся ли те, кто не дойдёт до калитки, какими-нибудь тёмными тварями? — он испытующе взглянул на Алёнушку.

— От меня не возвращаются, — покачала та головой.

В усмешке на мгновение показался голый череп с пустыми глазницами… но только лишь на мгновение. И снова это просто Алёнушка — платок пуховый по случаю зимы повязан, полушубок, юбка алая из-под него, волосы видны.

Нужно отдать мужчинам должное — не дрогнули, молодцы. Впрочем… наверное, Северина таким не испугаешь?

А Анри поклонился Алёнушке и пошёл в дом. И спустя малое время вернулся с Трюшоном, отцом Вольдемаром, Лосевым, и двумя солдатами — одного зовут Евстафием, у другого фамилия Лопатин.

— Ну что, храбрецы, умеем с бабами да со старцами воевать, да? — зло сказала я. — Значит, вперёд. Сможете за калитку выйти — уйдёте беспрепятственно. Не сможете — значит, так господь рассудил.

Алёна стояла у калитки с той стороны и улыбалась. Интересно, когда они шныряли по деревне, им хоть кто-нибудь о ней рассказал?

В общем, мужички поверили, что ничего им не будет. Переглянулись почти что радостно, и не чуя никакого подвоха, бодро почесали по натоптанной дорожке к калитке.

Первым вышел Евстафий — тот, который обидел старца Венедикта. Алёнушка с улыбкой протянула к нему обе руки, и в той улыбке мне снова почудился оскал. Обняла его, прижала к себе… и исчез он, как не было его.

Лопатин увидел это… и притормозил.

— Куда он делся? — завертел головой, ничего не понял.

Кажется, он просто не увидел никакой Алёнушки, а только то, что шел человек, и исчез. Он даже притормозил на малое время, потому что одолели его сомнения, так мне показалось. Но вариантов было всего два, или вперёд, в неизвестность, или назад, к наказанию. Он подумал мгновение… и продолжил путь вперёд.

Алёнушка показалась, улыбнулась ему — он увидел, ничего не понял, завертел головой… но она уже обхватила его, прошлась ладонями своими призрачными по плечам его, по бокам… и оба исчезли.

Впрочем, она тотчас же проявилась — одна. Поклонилась нам, очевидно довольная.

— Бывайте, люди добрые.

— И ты бывай, Алёна Дмитриевна, — поклонилась я.

Мы возвращались обратно в молчании, лишь Северин спросил в сенях у генерала:

— А может, я его в тени унесу? — и показывает на лежащего там у стенки Кондрата, уже холодного.

Тот бросил хмурый взгляд на тело, тихо сказал:

— Госпожу Евдокию позовите.

Дуня появилась вскоре, спокойная, как всегда. Глянула на покойника.

— Я готова понести наказание.

— Дуня, ты чего? — вытаращилась я. — Какое ещё наказание? Ты того, сходи к отцу Вольдемару, пусть он тебе покаяние там какое назначит, ну, ещё людей полечишь, да и хорошо.

— Госпожа Евдокия, думайте о том, что этот человек мог бы убить кого-нибудь беззащитного, — веско произнёс Анри. — Вдову с дочкой, которые тут у вас живут, или камеристку маркизы, или соседку какую-нибудь. А вы сделали так, что ничего подобного уже не случится. И я считаю, поступили правильно. А если вас мучает совесть, то последуйте совету маркизы, поговорите со святым отцом. Я думаю, он найдёт для вас нужные слова.

— Да чего там, извела нелюдя — и правильно, туда и дорога, — ворчливо сказал Каданай. — В лесу как — или ты, или тебя. Да в столицах ваших, думаю, так же. Это ваш бог учит, что побили тебя раз, так ты поудобнее встань, чтоб дальше бить было сподручно. А я считаю, кто пошёл против человеческого, того уже не спасти. Так что ты правильно всё сделала, звЕрюшка моя, и не дала ему дальше беззаконие творить. Все рано или поздно предстанем перед предками, и спросят нас — а что мы сделали-то в жизни? А он и ответит — мол, был я убивцем, но добрая женщина помогла мне больше не убивать. И ещё спасибо тебе скажет.

Философия Каданая вызвала у Анри усмешку, он тихонько фыркнул в усы и сказал:

— Северин, ты очень нас всех обяжешь, если освободишь дом маркизы от этой падали.

Северину только того и надо было, раз — и нет больше тела.

А мы вернулись в большую залу.

Там Марьюшка с Меланьей, Ульяной и Пелагеей согрели чай, принесли пирогов и разлили беленькую. Пока накрывали, Анри с Северином увели Астафьева наверх, в крепость, и там магически заперли, в каком-то специальном месте, так сказали. Асканио лежал на лавке возле печи, тяжело дышал, Дуня сидела подле него и держала его за руку. Её пришлось довольно долго звать за стол, она вздыхала, отнекивалась, качала головой.

— Иди уже, Дунюшка, садись да ешь, — прикрикнул на неё Алексей Кириллыч. — Одну жизнь отняла, другую спасаешь, мир остался в равновесии, понимаешь?

С другого конца стола важно кивал Каданай. Мол, равновесие — это важно, а оно и так нарушено, поэтому — нечего тут.

— Суд мне положен справедливый, — только и сказала она.

— Это один лишь господь рассудит, поняла? — сурово сказал отец Вольдемар. — Это не нашего смертного ума дело!

— Дуня, помнишь, что Никанор сказал? — вспомнила я. — Что какие-то знакомцы твоего брата хотели заполучить тебя, чтоб ты их у смерти отговаривала. Так что никакого справедливого суда тебе бы не досталось, поняла? А служить им заставили бы, угрожали бы, что убьют кого-нибудь. Не тебя, ясное дело, но как сегодня — женщин и детей. И чтобы их спасти, тебе пришлось бы слушаться. Так что радуйся, что малой кровью обошлись, — я взяла Дуню за руку и держала. — Ничего, наш рыжий петух очнётся, и увидишь, что всё было не зря.

Дуня только вздохнула и принялась за кусок рыбного пирога.

— Только как это — у смерти отговорить? — спросил полковник Трюшон.

Ответил ему Каданай.

— То уметь надо, с этим только родиться, научиться не выйдет. Если есть в тебе нужная кровь, то и сумеешь. ЗвЕрюшка наша умеет, уродилась она такой.

— Можно ещё отдать кого-то, — тихо-тихо проговорила Меланья.

— Кому отдать? — не понял полковник.

— Ей, — кивнула Меланья.

И Дуня тоже согласно кивнула — мол, да, можно.

— А ты откуда знаешь? — нахмурилась Пелагея.

— Так меня ж отдавали, — пожала плечами дева.

— Что? — не поняла я.

— Кто осмелился? — взвился с лавки Северин.

— Дядька мой, батюшки моего брат двухродный. У него дочка захворала, ничего её не брало, ни отвары, ни молитвы. Тогда позвали ведунью, она и сказала — отдать неназываемой кого-нибудь, тогда она ребёнка и отпустит. Отдали меня, я ж была лишний рот. Матушка моя убивалась сильно, просилась сама вместо меня, но её не спросили, она была полезная по дому да на кухне. А я — лишь обузой. Но из меня сила полезла, и неназываемая меня не взяла. Но поглядела, наверное. Потому что я теперь не боюсь, я там уже была.

Она говорила, не глядя ни на кого, не поднимая головы. Северин, сидевший рядом, накрыл её ладонь своей точно так же, как когда-то генерал — мою руку. Подсмотрел, не иначе.

Дуня пересела на лавку к Асканио, вновь взяла его руку в свои и принялась что-то считать и куда-то надавливать. Марьюшка командовала — нести миски в кухню, и что-то ещё.

Она и углядела распахнутую настежь дверь с той стороны, и сидящих на крыльце котов — обоих разом.

— Там будто ходил кто, — сказала она.

Огляделись, и поняли — Никанор сбежал. Был тут, а потом, видимо, воспользовался моментом и утёк через кухню наружу. И где его теперь искать?

— Сказал же — не будет ему дороги, значит — и не будет, — махнул рукой Каданай.

И это оказалось сигналом к завершению многотрудного дня. Гости растеклись по домам, Егор Ильич обнял на прощание Дарёну, велел с утра готовиться к свадьбе. Жак Трюшон крякнул, подкрутил усы и сказал, что проводит домой госпожу Пелагею.

Мы с Анри заперли за собой дверь моей комнаты и обнялись, просто обнялись. Это было самым важным в тот момент — мы есть друг у друга, мы живы.

А с рассветом оказалось, что в Поворотницу пришёл туман.