Слава всем высшим силам за то, что в мире, и конкретно в нашем зажопье есть господин генерал и отец Вольдемар! Они очень быстро разрулили неуправляемую толпу — кого отправили по домам, кого попросили принести поесть, кого отправили колоть дрова, чтоб раздуть огонь в печи да хоть чаю сделать. И только когда из гостей в доме остались только Анри, Северин, отец Вольдемар и Каданай, не считая побитых пришлецов и раненого Асканио, Дуня снова приняла человеческий облик. Это видели мы с Анри — и ещё шаман.

Анри проследил за тем, как Асканио уложили на лавку в зале, и куда-то туда же утащили Астафьева. Прибежала Дарёна, сказала — Настёну пока у Маруси оставила, нечего ей на всё это смотреть. А вообще — тут же нужно всё прибрать, да поесть варить, потому что ироды эти горшок с кашей перевернули, разбили и ещё сверху потоптались.

Вообще я, если сказать честно, тоже сидела в зале на лавке и на остальных только поглядывала. Потому что сил на активные действия не имела вовсе хоть голос ко мне и вернулся, когда Астафьев потерял сознание от атаки Асканио. Марьюшка, пересидевшая основную бурю в своей комнате, сейчас шустро носилась и даже покрикивала — тут убрать, сюда принести, воду греть и что-то ещё. Меланья помогала — принесла нам с господином генералом по чашке арро со сливками да по пирогу, остальным чаю налила, тоже с пирогами. Дарёна с Марусей шуршали на кухне. Дуня с помощью Северина раздела Асканио до пояса, вытащила пулю и каким-то своим ведовским способом обрабатывала его рану. Впрочем, от беленькой из кладовки да от чистой тряпицы тоже не отказалась. Астафьев лежал на другой лавке, дышал, глаз не открывал.

— Ну что, матушка, слушается тебя язык? — спросил отец Вольдемар, дождался моего кивка. — Тогда будь ласкова, расскажи — какие бесы тут во всех сегодня вселились.

— Да вот такие, — кивнула я на лежащего Астафьева. — Тут и вселяться не нужно, сам готовый бес. И люди при нём такие же.

Солдат по фамилии Лопатин тоже лежал на лавке, кровь ему уняли, пострадал он не сильно. А того, который Кондрат, и который не выжил, вынесли в сени. Потому что осмотреть нужно, ну и вообще.

— Господин Анри, меня господин полковник зовёт — вскинулся Северин. — Я мигом!

Он исчез, и вправду вскоре появился с Жаком Трюшоном, и с ними был Алексей Кириллыч — живой и здоровый. И ещё они привели стреноженного третьего солдата — который угрожал нашему Кириллычу. Тот был в целом жив, только побит, поэтому связали руки-ноги верёвкой да посадили в угол.

— Тогда уж и остальных надо звать, да? — усмехнулась я.

Ульяна и Пелагея к тому моменту уже помогали на кухне Дарёне, Демьяну Васильичу и Платону Александровичу дали знать, они вскоре и подошли. И сосед Егор Ильич тоже подошёл, притащил волоком камердинера Астафьева, звали его Никанором.

— Сбежать наладился, уговаривал их проводника прямо сейчас ехать на юг, деньги сулил. Тому в ночь двигать из дома ох как несподручно было, он меня и позвал.

Этому Никанору на вид было лет сорок, наверное. Одет попроще барина своего, но и не как здешние деревенские мужики. Добротный кафтан да штаны, да валенки, и шея чем-то там повязана. Как увидел Астафьева на лавке да грозных здешних вельмож вокруг стола — так поджилки и затрясись.

— Не виноват я, Христом-богом клянусь, не виноватый! Прости меня, отче, и вы, господа хорошие, простите, не своей волей я тут, не своей, вот-те крест!

— Сядь и молчи, покуда не спрашивают, — зыркнул на него отец Вольдемар. — Дойдём и до тебя. Матушка, рассказывай уже, не томи, что тут было-то?

Анри глянул, пожал руку под столом — да-да, говори уже, не томи.

А я что — я ничего. Рассказала, как заявился да стал вопросы разные задавать. А после и угрожать. А потом всё и случилось.

— Госпожу Дарью позовите, — глянул Анри на сидящих рядком Северина с Меланьей.

Дева тотчас подхватилась и утекла на кухню, вернулась вскоре с Дарёной.

— Рассказывай, Дарья, что у вас с этими иродами пришлыми вышло, — сказал ей отец Вольдемар.

— Так мы и понять-то не успели ничегошеньки, — вздохнула та, ни на кого не глядя. — Вошли из сеней, а потом один Настёну хвать — а второй мне велел молчать, если дорога её жизнь. Но Настёна завизжала, и заглянула Меланья, и воспитанник господина генерала, глянули — и пропали на ровном месте, будто их и не было. А тут и барыня Женевьева Ивановна подоспели. Они хотели, чтобы барыня Дуню позвала, она отнекивалась, но… все равно позвала. А потом пришла Дуня, храни её господь, она моё дитятко и спасла, а потом и меня саму. А барыня господину советнику зубы заговаривала, время тянула, наверное — знала, что с горы-то придут. Но я уже не видела, к Марусе побежала, мужиков подняли — Фёдора её да остальных, кто рядом случился. Они и пришли.

Глаз Дарёна не поднимала, говорила тихо, но уверенно. И никто из нас не ожидал, что первым заговорит вовсе не Анри, и не отец Вольдемар, а Егор Ильич.

— Дарья, поняла теперь, что не место тебе в этом доме? Барыня добра, да вот всякая падаль сюда слетается, как мухи на мёд. Сколько я говорил тебе — выходи за меня? Дождалась, пока Настёну чуть не порешили? — он говорил сурово, но в той суровости слышалась мне настоящая забота… и наверное, не только она.

— Какие восхитительные подробности, — выдохнула изумлённая я.

Оглядела своих — кивают, всё, значит, так и есть. И Марьюшка кивает, и Меланья.

— Мы уж ей говорили, чтоб слушала мужика-то, — усмехнулась вошедшая в залу Ульяна, она тащила новый горшок каши. — А она заладила: куда мол мне, убогой да неудачливой, моя, мол, недоля чью угодно долю переборет. И слышать ничего не хотела.

— А как же барыня? — пролепетала Дарёна.

— А я не пропаду, — покачала я головой. — Дарёна, Егор Ильич дело говорит, и я с ним совершенно согласна. Если что — насчёт домика твоего я по-прежнему в доле, мы это ещё с тобой обмозгуем до конца. А с хозяйством справимся.

— Слушай, слушай, что Женевьева говорит, она жизнь-то повидала, знает, что к чему, — посмеивалась Ульяна.

Та только вздыхала и теребила передник.

— Что же, Дарья Тимофеевна, пойдёшь ли за меня? — спросил Егор Ильич, подойдя к ней, и поклонившись в пояс. — Али не люб я тебе? Тогда прямо скажи.

— Люб, — прошептала Дарёна, всё ещё не поднимая глаз.

— И что же тогда?

— А Настёну куда? — она отважилась взглянуть ему в лицо.

— Как это — куда? С тобой! Это ж твоё дитя, всё равно, что ты сама. Вырастим, выучим, да жениха хорошего ей сыщем. А бог даст — и братики-сестрёнки у неё появятся.

Я слушала его — и понимала, что он говорит от сердца, совершенно от сердца. И что Дарёне с ним будет хорошо. Он постарается. И дальше будет стараться. Очень уж она ему по душе.

Он ждал ответа, и она подняла голову, взглянула — наверное, впервые за долгое время не украдкой, не из-за чьего-то плеча, а прямо и открыто. Будто сама ещё до конца не верила.

— Пойду за тебя, Егор Ильич, — прошептала она.

И так радостно он улыбнулся, что мне прямо похорошело. Как лучик надежды в нашей дрянной ситуации — мол, не всё потеряно, жизнь продолжается, и если мы немножечко постараемся, то и у нас тоже всё будет хорошо.

Егор обнял Дарёну, и они стояли, не видя и не слыша ничего и никого вокруг, а все поздравляли, кричали — многая и благая лета, желали достатка и деток, и ещё чего-то, столь де хорошего.

— Когда венчаться-то придёте? — строго спросил отец Вольдемар, впрочем, тоже довольный.

— Да в воскресенье, подготовить же всё надо, — не задержался с ответом Егор Ильич.

Я поняла, что нужно брать всё в свои руки.

— Так, все за стол, что ли, — скомандовала я. — Раз у нас неожиданно прибыло счастья и благодати. Едим, поздравляем жениха с невестой, а уже после — говорим о делах наших скорбных.

Все согласились безоговорочно, потому что «вотэтоповорот» поднял настроение и местным, и тем, кто с горы. В конце концов, все живы, Асканио вылечим, с пришлецами разберёмся. Как-нибудь непременно разберёмся.