Меня снова держали за руки и подпитывали, да почему я дохлая-то такая, что за дела! Я опиралась спиной на Анри, он держал за плечи. Одну ладонь взяла Дуня, другую Асканио. Постепенно в глазах наводилась резкость, откуда-то сзади в шатёр проник холодный воздух, я вдохнула полной грудью.

— Вот как, значит. Все не то, за кого себя выдают, — усмехнулся Демьян Васильич. — Евдокия-свет Филипповна вовсе не знахарка, а могучий маг, молодой человек что-то видит обо всех, что недоступно иным, наш старинный знакомец Каданай под определённым углом имеет волчьи уши, а Женевьева-свет Ивановна и вовсе незнамо кто.

— Может того, пойдём отсюда? — я распрямила плечи. — Холодно и неуютно. Господин Каданай, рискнёте принять моё приглашение? В моём доме накормят, напоят, там тепло, а все, кому не захочется идти домой, смогут переночевать на лавках, их достаточно, и они широкие, — можно даже подняться на ноги, опираясь на Анри, и встать.

На удивление, никто не возражал, даже Каданай. Он что-то проделал, что от очага даже дым идти перестал, набросил шубу с шапкой и сообщил, что готов идти. А мы-то сами давно уже были готовы и вышли наружу, на лёд.

Судя по небу, перевалило за полночь, когда успело? Ясно, звёздно, морозно. А с той стороны нашего залива, где вход в бухту, скользил знакомый силуэт с фонарём.

Демьян Васильич сплюнул, я показала ему кулак.

— Молчи, соседушка, можешь за мою спину встать, если опасаешься. Не тронет она тебя.

И пошла вперёд. Поскользнулась на открытом участке, завалилась бы, но Анри поймал, приподнял и поставил на ноги.

— Держитесь, друг мой сердечный, — ещё усмехается.

Ну, мне дважды говорить не надо, я вцепилась в его локоть и так добрела. Остановилась, поклонилась.

— Доброй тебе ночи, Алёна Дмитриевна, — и стою, такая, будто нет за моей спиной всех этих людей.

Дуня тоже поклонилась и поздоровалась, Демьян завис, Анри поклонился просто, но изящно, Асканио — тоже, после того, как справился с изумлением. Северина толкнули в бок, а то он просто стоял с разинутым ртом — как же, по его же специальности, нежить — но внезапно разумная. Каданай что-то быстро-быстро и едва слышно бормотал про себя.

Я же быстро соображала — есть ли у меня еда.

— Дуня, есть, чем поделиться? — быстро прошептала, не оборачиваясь.

— Есть, — со смешком прошептала та в ответ и вложила мне в руку сухарик.

Хоть так, что.

— Прими, Алёна Дмитриевна, не серчай на нас, и дозволь нам с Дуней довести до дома всю нашу команду, — я протянула сухарик.

Та приняла с поклоном, но смотрела по-прежнему сурово.

— Кто тут взялся землю трясти?

— Это Каданай, но он не нарочно, так вышло, — я честная, наговаривать на мужика не буду.

Тем более, что мужик вполне проникся, вжал голову в плечи, и так был невысок, куда там до Анри, а тут и вовсе.

— Чего самоуправствуешь? — нахмурилась на него Алёнушка. — Без пришлых несладко, ещё не хватало, чтоб приезжали и творили незнамо что!

— Вот потому и решился, что несладко, — попробовал тот отболтаться. — Понять, что такое ваша пришелица.

— Много понял-то? Или до сих пор не дошло? Важный такой, щёки дуешь, а туда же — не видишь дальше своего носа, — Алёнушка всё ещё недобро щурилась. — Ты смотри мне, ещё раз — и я никого не послушаю.

— Тут понимаешь, Алёна Дмитриевна, ерунда какая-то творится. Или правда, или нас пугают, только вот кто и почему? Мы и пытаемся понять. А гостюшка наш помогает.

— Смотрите, так напомогается, что потом косточек не соберёте. Он-то сам хоть знает, кого помогать зовёт? Вы-то тут кто пришлый, кто мудрый, кто высоко летает да под носом не видит, а он-то себе на уме!

— Спасибо, Алёна Дмитриевна, что беспокоишься, — поклонилась я. — Увижу от гостя нашего какое непотребство — сама первая тебя позову, и ещё подержу его, чтоб в лес не убежал.

Услышала, как крякнул Каданай за спиной и усмехнулся Анри.

— Так и порешим, — кивнула Алёнушка. — Ну, бывай, и ты, Евдокия Филипповна, бывай.

А мужиков тут типа и нету, ни одного.

Разумная нежить глянула на всех нас своими невозможными синими глазами и исчезла. А мы побрели обратно к лестнице наверх.

Через четверть часа расселись в моей зале за столами. Конечно, домочадцы мои уже спали, потому мы пошли с Дуней на кухню — раздувать печь да греть чай, и смотреть. что у нас съестного. Что-то было, накидали на блюдо хлеба, сала да рыбы, и похлёбку погрели, что там оставалось, и всё это притащили. Беленькую не забыли тоже, потому что нужно было всем.

Совершенно одетая Меланья тихо выбралась на кухню.

— Вы пришли, Женевьева Ивановна, хорошо. Вон там ещё каша в горшке, Дарёна в платок её завернула, чтоб не сильно остыла, но давайте, я подогрею. Всё ли хорошо?

— Ох, детка, я тут уже и не знаю, что хорошо, а что — не очень, веришь? — рассмеялась я, доставши тот самый закутанный в платок горшок с кашей.

Всё сгодится, даже я чувствовала себя способной съесть вола, а про мужиков и говорить нечего.

Потащили тарелки на стол, и тут Каданай как Меланью увидел, так и завертелся на месте.

— Это чья будет девушка? Хорошая девушка, большой выкуп за неё дам!

Я глянула сурово.

— Моя девушка. Вопросы?

— Так не просто ж умыкнуть хочу, хоть и могу, — тот разулыбался. — А по-честному.

Из-за стола уже полез с мрачным и решительным видом Северин, но я отмахнулась.

— По-честному я тебя Алёнушке скормлю без разговоров, только глянь на нашу девочку ещё раз. Понял?

Вдохнул, выдохнул, кивнул. Очевидно, понял. Меланья села рядом со мной, а с другой стороны от неё пристроился Северин. Хороший мальчик. Надо спросить у Анри, что и как он вообще, в каком статусе. Но как по мне, воспитанник Анри лучше любого деревенского парня, простите меня все местные. Ладно, это потом.

А пока мы ели, пили и почти не говорили. Грелись — изнутри и снаружи. Гость наш, кстати, ел вполне цивильно — пальцы в тарелку не запускал, кашу и похлёбку черпал ложкой, сало и огурцы подцеплял с тарелки ножом. Беленькую понюхал, пить не стал, сказал — знает это зелье, ему лучше не пробовать. И попросил чаю.

Чаю сделали, разлили, принесли пирог с ягодой.

— Подкрепились, почтенный Каданай? — поинтересовался Анри, глядя на него пристально и сурово. — Значит, говорите. Что вы знаете про угрозу из-за перевала.

— А что там рассказывать? Давно это было. Силы мира, что породили потом и наш народ, и ваш, и всякие прочие, сошлись в битве с чёрным змеем, который был вечно голоден, и хотел проглотить и солнце, и луну, и звёзды на небе. Но повергли его, и разделили на семью семь частей, и рассеяли по свету, чтоб никогда не возродиться ему вновь и не нести зла людям. Но военачальники его остались. Кого казнили, конечно, кого в спячку погрузили, кто сам отрёкся. Одного из них, звали его Хэдегей, заточили в крепости за перевалом.

— За перевалом? — не понял Асканио. — Крепость же перед перевалом?

— Одна. А вторая — с другой стороны. Это были его владения — горы, долины, перевалы, и самое-самое драгоценное — Сердце горы.

— Что такое Сердце горы? — спросил Анри.

— Его никто не видел, только легенды рассказывают о том, что Сердце горы — это такая вещь, которая исполнит любое желание. Правда, одно. И возле него будет хорошо и покойно всякому, боль утихнет, а беды уйдут. Но Сердце горы давным-давно скрыто, даже сказок о нём не рассказывают, и песен не поют, и только те, кто владеет силой, владеет и осколками памяти.

— Я владею силой, но где мне взять эти ваши осколки? Мне не по нраву, что неведомая хмарь приходит прямо под ворота моей крепости, — нахмурился Анри.

— Сходи в туман, найди, где спит Хэдегей, а то уже и не спит, и сразись с ним, — усмехнулся Каданай. — То его присные, они сразу и перестанут приходить. Их тянет к живому, они пробуждаются и чувствуют голод. Пока зима холодна — слуги спящего Хэдегея в силе. Чем холоднее, тем им проще, холод им не помеха, а слабый свет и мало тепла — подмога.

— Но никто не вернулся из того тумана, — нахмурился Анри.

— Верно. Но тебе-то что за дело, ты станешь героем. А то женщину свою возьми, дух сказал, что над ней эти силы не властны.

Я поняла, что ещё слово — и Каданай схлопочет.

— По делу, Каданай, будь ласков, — и так сказала, что он вздрогнул и посмотрел на меня внимательно, почти как на мужчин смотрел. — Сам-то отчего не стал до сих пор героем? Не исполнил желание, и что там ещё по легенде полагается делать?

— Оттого, что у меня народ, и если я не вернусь, то кто останется?

— Ты поверь, свято место пусто не бывает, — усмехнулась я нехорошо. — Найдутся желающие.

— Мало желать, нужно ещё уметь и мочь, — пробурчал Каданай.

— Ну как, если у нас тут случится общий массированный конец света, то уже без разницы, правда? Кто умеет и может, а кто — нет.

— Госпожа… маркиза, отстаньте от него, — Асканио ощутимо запнулся на маркизе. — Уважаемый Каданай, так что там, за туманом? Крепость? Ещё одна? Из неё приходят клубы тьмы? И стучатся в ворота нашей крепости?

— В прошлый раз их что-то отворотило, что-то, пришедшее снизу по дороге, — напомнила я.

— Их может отворотить только союз всех стихий, жизни, смерти и божественной правды, — сообщил Каданай.

— А на пальцах? — сощурилась я.

— Маркиза, так издревле говорят о направленностях магических сил мира и человека, — сказал Асканио нравоучительным тоном.

Я только плечами пожала — мол, я же ничего не знаю о ваших магических силах, так, мимо хожу.

— Мы все так или иначе стихийные маги, смерть у нас есть, — зануда кивнул на Северина, — божественной правдой обычно называют ментальную магию. С жизнью просто и сложно, потому что сила жизни есть у всех магов, а вот чистые маги жизни редки необыкновенно. Я бы заподозрил вас… маркиза, но о вас уже известно, что вы посредственный стихийник и такой же посредственный целитель.

— А жизнь — это не целительство? — не поняла я.

— Нет, — покачал он головой. — Жизнь это жизнь, а целительство это целительство, как и атакующая сила, и защита.

— А то у нас вон Дуня, в ней этого целительства достаточно. Да и у вас самого, как я понимаю, тоже.

— Значит, если оно снова придёт и постучится, мы выйдем и ответим, — сказал Анри. — И если у него там какие-то… осколки памяти, то ту память ведь и освежить можно. Как раньше били, я имею в виду. Жаль, не добили, но уже как есть, так я понимаю. И вообще, господа, не желаете ли спать?

Спать желали все. Каданай откланялся и утёк в свой шатёр на льду, Демьян Васильич тоже отправился к себе, остальным я кивнула на лавки. Утром разберёмся, что и как дальше.

А пока можно пустить в спальню истомившихся уже от непорядка котов, обнять Анри и вправду спать. Утром будет видно, что дальше.