Он пришёл с Северином — как обычно. И так улыбнулся мне, что сразу стало тепло-тепло, и сердце заколотилось, как сумасшедшее. Очень захотелось подойти и обнять, но нужно ведь держать фасон, да?

— Доброго вам вечера, господин генерал, господин Северин. Ужин?

Я говорила какие-то обычные вежливые вещи, интересовалась тем, как жизнь на горе, всё ли благополучно. Мне отвечали, что да, всё благополучно, и потому благополучно, что тепло, и все сыты, и все здоровы, и это просто замечательно. Мы сидели за столом и кивали друг другу, и я передавала ему то одну тарелку, то другую — потому что наготовили мы вчера качественно, и съелось далеко не всё, нужно приканчивать. А гостей, к счастью, сегодня к нам не принесло, наверное, не только в нашем доме нужно доедать остатки рождественского пиршества.

Правда, мне кусок не лез в горло, и кажется, не только мне. Потому что он клевал что-то с тарелки и поглядывал на меня. А я — поглядывала на него.

А что потом? Я — хозяйка, мне и проявлять инициативу? Или ему? Или он уже проявил — когда утром решил, всё же, позвать меня? И теперь шаг за мной? Ну так я сделаю этот шаг. Сама. Вдруг я всё делаю правильно, и дальше уже будет — вдвоём?

Я поднялась, дошла до своей комнаты, запустила туда пару шаров, осветила перестеленную постель и всё остальное — оно было в порядке, наверное, ничего страшного, если я вот сейчас приведу его сюда?

Женя, когда тебе нужно было сбивать ему температуру, ты не сомневалась ни минуты. Взяла, привела и уложила. А сейчас что тормозишь?

Я вернулась в зал и встала у него за спиной.

— Господин генерал, а теперь я претендую на ваше время и внимание.

Он кивнул дежурившему сегодня капитану Плюи и поднялся. Предложил мне руку. Вот прямо так, да?

Я взяла его за эту руку и повела. Кто хозяйка? Я хозяйка. И выдохнула только когда заперла за нами дверь. А он скупо улыбнулся мне и набросил на дверь дополнительную защиту — точно, это такая защита, и хорошо, что я хотя бы вижу и различаю.

— Снимем потом, — он смотрел, не отрываясь. — Не вы, так я. Благодарю вас, прекрасная Эжени. У вас тепло и очень вкусно. Вы делаете все эти вкуснейшие блюда сами?

— Сама. Дома у меня повара не было, — пожала я плечами. — А припасами помогают здешние добрые люди. Впрочем, им, кажется, нужно то, что я делаю, вот они и готовы делиться.

— Вижу, — кивнул он с улыбкой. — А почему вы до сих пор не выпили лимейское вино? Или не обменяли на что-нибудь ценное?

— Наверное, не выпало важного случая, — вздохнула я.

Точно, две пузатых бутылки так и стоят у окна.

— Скажите, его пьют тёплым или холодным?

— Лучше охладить, — он глянул заинтересованно. — Наморозить вам льда?

— Так справимся, — отмахнулась я.

Достала гвоздь, вставленный между двумя брёвнами для хозяйственных надобностей, отковыряла им задвижку окна, тоже сделанную из гвоздя. Открыла обе рамы и выставила одну бутылку в сугроб под окно. Закрыла окно и плотно задёрнула штору.

Генерал смеялся.

— Вы всё делаете не так, как все другие люди. И если подумать — не так, как маркиза дю Трамбле. И слава всевышнему, что здесь никто её не знал достаточно хорошо. Постойте, а камеристка?

— Она искренне верит, что это тюрьма и прочие лишения так изменили маркизу, — вздохнула я. — Скажите, вам в самом деле хорошо от того, что я — это не она?

— Очень хорошо. Необыкновенно хорошо. Просто замечательно, — он снял со своей шеи цепь и вытянул из-под слоёв одежды подвеску.

Да какую — необыкновенной красоты красный камень, внутри у которого будто сполохи огня. И он шагнул ближе, и надел эту штуку мне на шею.

— Что это, Анри?

— Это… такая вещь. Немного защитная, немного усиливающая способности. Она не от людей, она от Старших, а мне досталась по наследству. И я хочу, чтобы теперь была у вас. Можно сделать другую цепь, чтобы носить с красивыми платьями. Как захотите, в общем. Прекрасная Эжени.

Эх, а мне нечего ему подарить. Или не нужно? Или можно… подняться на цыпочки и поцеловать? Самой?

Так, кажется, я всё делаю правильно, потому что он с улыбкой обнял меня, и сел на лавку, и усадил на колени.

А меня снова вштырило. Потому что, ну, Марьюшка сделала всё, что смогла, и как можно было в здешних условиях. Что-то вымыли, что-то удалили, что-то уложили… Но это всё равно я, а никакая не прекрасная маркиза.

— Только… Анри, я…

— Вы хотите раскрыть мне ещё одну страшную тайну? — улыбался он.

— Ваша маркиза была прекрасна, а я… я несовершенна.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то, совсем не то.

— Вы самая-самая, — и ведь так говорит, что невозможно не верить. — Вчера кто-то очень сладко пел что-то про уста, и очи, и чело, — говорил он тихо между поцелуями.

Ох ты ж, слушал, слышал и запомнил.

— Это песня такая, — улыбнулась я. — Но я могу. И так, и не только.

Целовать заинтересованного в тебе мужчину, это… это вдохновляет ещё сильнее. А руки заинтересованного в тебе мужчины — это что-то волшебное, и даже не потому, что тот мужчина — маг. А просто само по себе.

Я ещё подвисла, потому что совсем не понимала, с чего начинать снимать его пафосный наряд. Отстегнуть застёжку из кружевного жабо? Или сначала пуговицы? Сама-то я оделась просто, и из здешней эротической моды обладала разве что сорочкой из очень тонкого полотна с восхитительным кружевом и гладкими шёлковыми чулками со швами сзади. И вышло, что это самая что ни на есть эротика — судя по огонькам в его глазах, когда он всё это увидел.

Да, это вам не футболку снять, и даже не пуговицы на рубашке расстегнуть. Впрочем, когда мы свалили нашу одежду вперемешку кучей на лавку, то оказалось, что… всё хорошо. И даже если он не умеет разговаривать с женщиной, то что с ней делать, вполне знает, и хочет, и может.

А я что? Я тоже и хочу, и могу.

Ты просто идёшь вперёд — только уже не одна, а вдвоём. И это восхитительно, когда вдвоём. Больше, чем просто разговор, больше, чем просто танец, больше, чем просто свидание. Вы просто вдвоём, до самого конца — вдвоём. Поёте, танцуете, бросаетесь с вершины… куда-то. Летите.

— Вы лучше всех, мой прекрасный друг, моя Эжени.

— Вы необыкновенный, Анри.

— Пьём за вас?

— За нас.

Бутылку выудили из снега, и как раз вовремя — она ещё не успела замёрзнуть.

— Вы ещё споёте для меня, Эжени? Вы замечательно поёте. Никто так не умеет.

— Да сколько захотите. Я очень люблю петь. А вы? Что вы любите делать?

— А я буду слушать вас, и мне будет хорошо. Я обычный, если бы родился в другой семье — то мог и до генерала не дослужиться, — смеялся он.

— А я ведь только сегодня поняла, что вы и есть тот самый брат короля, который не любил беднягу Женевьев.

— Не любил — мягко сказано, терпеть не мог. Но смерти ей не желал.

— Верю.

— И никак не мог предположить, что этим именем может называться прекрасная, добрая и необыкновенно талантливая женщина.

Он перебирал мои волосы, я обняла его и тоже касалась то тут, то там — чтобы, ну, познакомиться со всех сторон, везде, во всех смыслах. А он улыбался, и тоже то поглаживал, то целовал, и как же это оказалось хорошо!

А потом в дверь поскреблись. Аккуратно, но настойчиво.

— Кто это не может без вас ночью? — рассмеялся Анри.

— Они пришли спать. Пустим?

— Ваши волшебные коты? Придётся, наверное.

— Ничего, летом я обустрою второй этаж, переберёмся туда. Там никто нам не помешает.

Я поднялась, набросила на себя рубаху — на всякий случай — и сняла все заклинания с двери. Снялись легко, если что. Приоткрыла дверь — точно, коты. Молча просочились внутрь, Вася уселся и принялся вылизываться, а Муся пошла обнюхивать Анри. Обнюхала. Осталась довольна, и тоже взялась облизывать бок.

Я же прислушалась — что у нас в доме.

У нас в доме что-то происходило в зале — кто-то похрапывал, кто-то тихонечко разговаривал. А в кухне должен остаться пирог с рыбой, и ещё кое-что… Я поняла, что вполне проголодалась, в ужин-то не до еды было. Нащупала меховые тапки, обулась, выскользнула наружу.

Прокралась поближе к зале, прислушалась.

— А потом пошла девица по воду, а косолапый-то её подкараулил, и хвать! И утащил к себе в берлогу. Уж она плакала и кричала, и просила отпустить, но не отпустил он её, — размеренно и напевно говорила Меланья.

Шуршало веретено — эта девочка не умеет просто так сидеть. Даже когда парню сказки рассказывает. Парень же, надо полагать, не сводил с неё глаз.

— И что, никто не пошёл её спасать?

— Сначала испугались, поплакали, а потом подумали — и перестали. Решили — лучше уж косолапому сиротку отдать бедную, чем он какую-то другую девицу заберёт, ту, что при родителях да при женихе.

Мне было интересно, что там дальше, с сироткой и косолапым, но — с Анри ещё интереснее. Я взяла на кухне пирог, положила в тарелку холодец и прихватила хлеб и майонез. И пару вилок.

— Хотите? — показала ему, вернувшись в комнату.

— Друг мой Эжени, вы необыкновенны. Да, хочу, благодарю вас.

И дальше мы снова занавесили нашу дверь силовыми кабелями и принялись сначала есть, что я принесла, а потом обниматься, и ещё можно было забраться под толстое одеяло и там тоже обняться.

До утра, до весны, до… Не важно. Главное — вдвоём.