Король указал мне на обитый лиловым шёлком диван, стоящий возле того же самого столика, я оглядела его и села. Что ж, если король просит немного подождать, то и подождём. Сон ушёл, его снова сменила тревожность. Что будет-то?

Я невольно пожалела, что не рискнула изменить супругу в Анвиле, ни разу. Варианты были. Но… мне не хотелось давать ему в руки возможные доводы против меня. Зато теперь мне хоть было бы, с чем сравнить, и понять, отличается ли измена мужу с королём от измены с простым смертным.

Тем временем Фелисьен успел уйти, вернуться с небольшим ведёрком, из которого торчала бутылка, и красивыми стеклянными бокалами. В следующее возвращение он принёс блюдо, половину которого занимали крошечные закуски — кусочки хлеба, на которых кто-то художественно разместил сыр, вяленое мясо, кусочки цыплёнка и что-то ещё. На второй половине лежали фрукты — виноград, персики, сливы. Кто-то постарался. Но может быть, у короля есть привычка засиживаться с бумагами допоздна и перекусывать за работой?

Сама же я сразу вспомнила, что ужин с королевой был давно, и поняла, что не отказалась бы от некоторых закусок с того блюда. Вообще в последние три года я почти не замечала, что именно я ем. Потому что долгое время я просто не ощущала вкуса пищи, потом вкус вернулся, но удовольствие от любимой еды — уже нет. Может быть потому, что в Анвиле не готовили мою любимую еду, а сказать об этом или научить этому мне не хотелось?

И вот я сижу в личных покоях короля, смотрю на тарелку еды и глотаю слюну. Потому что внезапно очень остро ощущаю запах сыра, мяса и свежего хлеба, и понимаю, что с удовольствием съем персик. Интересно, как так получилось? Это случайно или нет?

Тем временем король дочитал, что он там читал, собрал бумаги в стопку, поднялся и унёс их на другой столик, к стене. А я заметила, что он тоже был в сорочке, и накинул поверх неё узорчатый халат. Ночная придворная мода? Я внезапно поймала себя на том, что рассмеялась, поспешно закрыла ладонью рот…

Тем временем Фелисьен открыл бутылку, разлил вино по бокалам и удалился. Король убедился, что дверь за ним закрылась, и небрежным жестом запер её магически — о, я знала такие жесты, самой случалось так делать. Когда-то.

— Вы смеётесь, Женевьев? Чему же? Может быть, посмеёмся вместе?

— Скажите, это так принято — ходить ночью по дворцу в сорочке и халате? — хочет откровенности, пусть получает.

Он на мгновение нахмурился, оглядел себя, затем меня — и рассмеялся тоже.

Вообще я бы никогда не заподозрила, что король умеет смеяться, если бы не увидела своими глазами. Потому что он и в бытность принцем слыл неулыбчивым и серьёзным, а став королём — и подавно. Его младший брат в этом смысле был намного более… живым и весёлым, что ли? Или его просто не давил груз ответственности? А короля — давил, ежедневно и ежечасно, и вот он стал таким, какой есть?

Если бы мне кто сказал, что я начну карьеру королевской фаворитки с того, что буду смеяться вместе с королём, я бы не поверила ни за что. А вот как оно вышло.

Король вернулся к столу, сел на прежнее место и передал мне бокал.

— Прошу вас, Женевьев.

— Это лимейское вино, я полагаю? — никогда не пробовала, вдруг и вправду что-то невероятное, как о нём говорят?

Вокруг Лимея, родового гнезда Роганов, издавна были разбиты виноградники. Тамошнее белое вино ценилось очень высоко. Его нельзя было купить — только получить от Роганов в награду, или в благодарность, или просто из дружеского расположения.

— Конечно, Женевьев. Стал бы я предлагать вам что-то иное? — о нет, он не сердится, и вообще, кажется, готов терпеть все вольности и глупости, какие я произнесу.

Или не готов? Вот и проверим. Я осторожно попробовала вино — маленький глоточек, потом ещё один, и ещё. Очень лёгкое, приятное, и казалось, будто в бокале сохранился кусочек тёплого лета — я почему-то вспомнила своё последнее лето дома, в отцовском замке Рьен. Нагретые солнцем каменные стены, долго сохранявшие тепло, сухие лужайки в парке, бабочки на цветах…

— Вы задумались, Женевьев? — король взял у меня из руки пустой бокал, поставил на стол, а мне в руки вложил десертную серебряную вилочку. — Мне кажется, вам нужно что-нибудь съесть. Ужин в покоях её величества подают рано.

— А в покоях его величества? — подняла я бровь.

— Мне чаще всего приходится делить трапезу с кем-нибудь, кто полезен мне, или кого нужно выслушать без свидетелей, или просто уделить внимание. Сегодня я ужинал с государственным канцлером и министром финансов.

— Это было нужно вам или кому-то из них? — спросила я.

— Вы ловите на лету. Это было нужно всем нам. А с кем сегодня ужинали вы, Женевьев?

— С её величеством и ближними дамами, — с готовностью откликнулась я. — Теперь каждый мой ужин похож на другой, все одинаковые, — я наморщила нос. — Впрочем, раньше было так же, сменилось только место — и люди.

— Я рад, если смогу развлечь вас и предложить некоторое разнообразие, — живо откликнулся король. — Если вы скажете, что вы любите — я прикажу, чтобы приготовили.

— Приготовили? — не поняла я. — Но сейчас ночь…

— Сейчас уже и впрямь, наверное, поздновато. Если вы голодны, Женевьев, возьмите этот сыр, — он взял из моей руки вилку и подцепил ею последний кусочек сыра с блюда, и отдал вилку мне.

Этот острый запах сыра я помню, наверное, по сей день. И вкус вина на языке, и лёгкое послевкусие, и неяркий свет магических шаров над столом. Шары освещали стол и всё, что на нём, но оставляли в тени нас обоих.

— Почему вы всё время называете меня по имени? — была бы трезва, не спросила бы ни за что, а тут — как толкал кто-то.

— Потому что имя — это то, что принадлежит вам. Не имя отца и не имя мужа, а ваше собственное.

— Моей святой покровительницы, хотите вы сказать? — я хотела усмехнуться, но не вышло.

Почему-то его слова отозвались болью — ничего, кроме имени. Мне казалось, у меня есть семья, я принадлежу к древнему магическому роду, и что же? И ничего. Из отцовского дома девушка переходит в дом мужа, но есть ли у меня дом мужа? Да сам муж меня сюда и притащил. Всё равно что за руку привёл, вместо Фелисьена. У меня есть сын, но есть ли на самом деле, несмотря на то, что я его родила? Сейчас он в доме своего отца с няньками, а подрастёт немного — и его передадут учителям, а потом и вовсе отправят в какой-нибудь подходящий дом набираться ума-разума, да хоть бы и ко двору, к юным принцам. И где тут я?

Слёзы брызнули неожиданно для меня самой, я не помнила, когда я в последний раз плакала. Я совершенно точно знала, что ни отцу моему, ни мужу нет дела до моих слёз, и как-то мне удавалось обходиться без них. А тут словно запруду прорвало, я и не подозревала, что могу так неистово и горько рыдать, да ещё и где — в королевском кабинете, с королём за столом! Просто реветь от обиды и безысходности, как девчонка какая-то.

Но если он сейчас выгонит меня, я пойду спать. И закончим на этом.

Я не поняла, что произошло. Меня обхватили сильные руки, приподняли, усадили на колени. Одна рука гладила мои дрожащие плечи, вторая — перебирала концы заплетённых на ночь волос.

— Простите меня, ваше величество, — всхлипнула я.

— Не говорите ничего, Женевьев. Не нужно. Налить вам ещё вина?

— Налейте, — море было уже по колено.

Кажется, дальше я пила и несла какой-то бред. О том, как глупо устроена жизнь, и что я в этой жизни потеряла всё, что только можно, и не получила взамен ничего. Уж наверное, король не так представлял себе вечер со мной… но меня несло дальше и дальше, и я рассказывала о том, как приходила в себя после зелья отнявшего у меня — меня, и как мне пришлось учиться жить заново. Я и подумать не могла, что пара бокалов вина подействует на меня столь разрушительно.

— Маркиз говорил, что не возьмет в жёны мага, но я не предполагал, что он посмеет зайти так далеко.

Король не спросил, откуда взялось то зелье. А сама я не сказала…

…Я очнулась в полной темноте, и совершенно не поняла, где нахожусь. Я лежала в какой-то постели, и была мало того, что укрыта, но меня ещё и обхватывала рука, весьма тяжёлая. Я ни разу в жизни не просыпалась в одной постели с мужчиной, и не сразу сообразила — что это вообще такое. А когда поняла — попыталась выбраться наружу.

Выбралась, но и его тоже разбудила.

— Женевьев? Вы в порядке? — негромко спросил он.

— Наверное… да.

Зажёгся маленький, неяркий шарик, осветил немалых размеров кровать, занавешенную со всех сторон драгоценными портьерами с бахромой и кистями. Я села было на постели, но мне на плечо легла рука.

— Что… что было, ваше величество? — спросила я с беспокойством.

Всё кончилось, и можно уходить?

Почему-то при этой мысли я испытала не облегчение, как должна была, наверное, но разочарование.

— Вы горько плакали, а потом заснули, вот что было, — тихо рассмеялся король. — И что я должен был с вами делать, прекрасная Женевьев? Нести в вашу постель?

— Разбудить? — нахмурилась я.

— А вдруг вы снова вспомнили бы что-то ужасное из вашей жизни и начали плакать? О нет, не нужно. Я хочу изгнать с вашего лица все эти горестные раздумья, и помочь думать о чём-нибудь более приятном. Понимаете, Женевьев, какое дело — всё это уже случилось, и скорее всего, необратимо. Хотя я, конечно, позову кое-кого из Академии, чтобы взглянули на вас и вынесли свой вердикт, очень уж странно всё это выглядит, и мне совершенно не по нраву, что с магом обошлись таким жестоким образом. Но, может быть, сегодня вы уже не будете больше плакать?

— Не буду. Прошу прощения, что мешаю вам спать.

— Сказать честно, Женевьев, рядом с вами непросто уснуть. Я пытался, у меня не вышло. Вы занимаете все мысли.

— И что же… вы думали обо мне, а я спала?

— Выходит, так, — усмехнулся он.

Он провёл кончиком пальца по моей щеке, потом по второй. О нет, мне не хотелось больше плакать, я теперь, наверное, долго не позволю себе так раскиснуть. Но что же, выходит, мой неприглядный вид не отвратил его от меня? Он всё ещё… хочет?

А он очень хотел, судя по тому, как обнял меня и поглаживал спину — через сорочку, но сорочка ж тонкая, что под ней спрячешь? А я всё никак не могла сообразить — мне-то что делать?

Он же мягко привлёк меня к себе, и поцеловал — наверное, обычно мужчины целуются как-то так, да? Маркиз целовал меня иногда поначалу, будто проглотить хотел. Или просто тыкался губами и шёл дальше. Этот же касался так, что было понятно — для него поцелуй — это ласка, как и объятие, как и нежные слова, которых он знал прилично, что бы там про себя не говорил.

Когда я перестала бояться, после какого по счёту поцелуя? Когда сама решилась поцеловать его в ответ, и ещё — коснуться тёплой кожи, стащить через голову сорочку, ощутить ладонью волосы?

Я не думала больше ни о маркизе, ни об отце, ни о королеве, ни о ком там ещё… потому что в тот момент ничего этого не было. Были только он — и я. И в несколько прикосновений он рассказал мне о том, что бывает меж мужчиной и женщиной, намного больше, чем тот человек, которому я была до того момента верной женой, и которому родила сына.

Или всё дело в том, что одному нужно было моё имя и связи моего отца, а второму — я сама?

Или даже ради имени и связей со мной можно было поступить иначе, не так, как поступили отец и маркиз?

Не важно, я разберусь с этим со всем после. А сейчас — буду смотреть на того человека, который внезапно вернул мне хотя бы частичку меня самой.