Теперь я расскажу вам о событиях столь необыкновенных, что если вы не доверяете мне всецело, то примете мой рассказ за выдумку. Однако все происходило на самом деле, более того, я была участницей этих событий.

Стоял чудесный летний вечер. Отец предложил совершить небольшую прогулку. Мы порой гуляли с ним вдоль опушки леса, по той красивой лесной поляне перед замком, которую я уже упоминала.

— Генерал Шпильсдорф, к моему сожалению, не сможет приехать к нам в ближайшее время, — сказал отец, когда мы вышли из замка.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был приехать в сопровождении племянницы, мадемуазель Райнфельдт, молодой леди, которую я раньше не видела. Однако по описаниям представляла себе очаровательную девушку и надеялась прекрасно провести время в ее компании. Юные горожанки или дамы, живущие в окружении многочисленных соседей, даже представить себе не могут, насколько я была разочарована. Я мечтала об этом визите и новом знакомстве уже несколько недель.

— И когда он приедет? — поинтересовалась я.

— Не раньше осени. Полагаю, месяца через два, — ответил отец. — Я рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

— Отчего же? — в замешательстве спросила я.

— Потому что бедняжка умерла, — ответил он. — Я совсем забыл, что не сказал об этом. Тебя не было в комнате, когда я получил письмо от генерала сегодня вечером.

Я была потрясена. В предыдущем письме шесть или семь недель назад генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но не было и намека на подобную опасность.

— Вот письмо, — отец протянул его мне. — Он не помнит себя от горя, кажется, им овладело такое отчаяние, когда он писал эти строки, что это похоже на помрачение рассудка.

Мы присели на грубо отесанную скамью под величественными липами. Солнце в меланхоличном великолепии опускалось над кромкой леса, а река, протекающая неподалеку от замка, проходя под крутым старым мостом, вилась среди могучих деревьев, плескалась почти у наших ног, и в ее водах отражался угасающий багрянец неба. Письмо генерала Шпильсдорфа было столь необыкновенным, неистовым и местами противоречивым, что я прочитала его дважды. Во второй раз вслух, отцу, и все равно не могла понять написанное. Единственным объяснением было только то, что горе помутило разум генерала, когда он писал эти строки.

Там говорилось:

«Я потерял дорогую дочь, которую любил как собственное дитя. В последние дни болезни моей ненаглядной Берты я был не в состоянии писать Вам.

До того я и понятия не имел о грозившей ей опасности. Я потерял ее, и теперь истина открылась мне, но уже слишком поздно. Она умерла в блаженном неведении, в святой надежде на вечное спасение. Виной всему дьявол, воспользовавшийся нашим легкомысленным гостеприимством. Я полагал, что приютил в своем доме саму невинность и веселье, очаровательного друга моей усопшей Берте. Святые небеса! Каким же я был глупцом! Господи, благодарю тебя за то, что дитя мое умерло, не ведая причины своих страданий. Она отошла в лучший мир, не понимая ни природы своей болезни, ни отвратительных намерений, повлекших за собой все эти несчастья. Я посвящу остаток своих дней поискам чудовища, чтобы уничтожить его. Мне сказали, я могу надеяться на успех этого благого, праведного дела. Однако сейчас я не вижу даже проблесков света, способного повести меня по верному пути. Проклинаю свое самодовольное неверие, презренное высокомерие, слепоту и упрямство — увы, слишком поздно. Не в силах сейчас выражаться и писать яснее. Я в смятении. Как только немного приду в себя, какое-то время посвящу наведению справок, возможно, для этого придется отправиться в Вену. Когда-нибудь осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, мы увидимся, с Вашего позволения. Тогда я и расскажу обо всем, что не решаюсь сейчас доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».

На этом странное письмо заканчивалось. И хотя я никогда не видела Берту Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами от столь неожиданного известия: я была поражена и расстроена до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был теплый ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что могли значить резкие и бессвязные фразы, которые я только что читала. Предстояло пройти еще около мили, чтобы выбраться на дорогу, пролегающую вдоль фасада замка. К тому времени луна ярко сияла над нами. На мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен. Обе с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали, как они оживленно переговаривались. Поднявшись к ним на мост, мы огляделись вокруг, чтобы насладиться чудесным видом.

Перед нами лежала поляна, по которой мы только что гуляли. Слева под сенью величественных деревьев, извиваясь, уходила в лесную чащу и терялась из вида узкая дорога. Справа она же вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояла полуразрушенная сторожевая башня, некогда охранявшая проход. За мостом на крутой, поросшей деревьями возвышенности виднелось несколько скальных останцев, увитых плющом.

Над лужайкой и низинами, словно дым, стелилась тонкая пелена тумана, обволакивая даль полупрозрачной вуалью; то тут, то там в лунном свете мерцала река.

Невозможно было представить более приятной и умиротворяющей картины. Новости, которые я только что услышала, придавали ей меланхолический оттенок, но ничто не могло нарушить глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем живописных пейзажей, молча взирали на раскинувшийся перед нами ландшафт. Гувернантки, стоя чуть поодаль, восхищались прекрасным видом и придумывали для луны красноречивые определения.

Мадам Перродон, полная и романтичная особа средних лет, говорила и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен, будучи по отцу немкой, а посему претендуя на некие познания в психологии, метафизике и отчасти в мистике, объявила, что столь интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Воздействие такой яркой луны весьма многообразно. Полнолуние влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и удивительным образом сказывается на жизненно важных физиологических процессах. Мадемуазель поведала о своем кузене, помощнике капитана торгового судна, который однажды в такую ночь задремал на палубе, лежа на спине, и его лицо освещала полная луна. Он проснулся и обнаружил, что оно ужасно перекосилось, и с тех пор так и не обрело прежней симметрии.

— Луна в такие ночи наделена мистической, магнетической силой, — сказала она, — обернитесь, взгляните на замок: его окна вспыхивают и мерцают серебром, словно невидимые руки зажигают в комнатах огни в ожидании сказочных гостей.

Иногда находит такое праздное состояние духа, когда не хочется говорить, но чужая речь приятна нашим безучастным ушам — вот и я смотрела перед собой, наслаждаясь переливами голосов милых дам.

— На меня что-то нашла хандра, — наконец проговорил отец и процитировал Шекспира, которого он имел обыкновение порой читать вслух, чтобы не забывать английский:

Дальше я позабыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Полагаю, это имеет отношение к горькому письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес и топот множества копыт. Они, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и вскоре оттуда появился экипаж. Сначала мост пересекли два всадника, за ними проследовала карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней ехали еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж какой-нибудь знатной особы, и мы всецело переключились на столь примечательное зрелище. Через несколько мгновений события приняли совершенно неожиданный оборот: едва карета миновала вершину крутого моста, как одна из передних лошадей чего-то испугалась. Ее паника передалась остальным, и после пары резких рывков вся упряжка пустилась в дикий галоп, пролетела между ехавшими впереди всадниками и загрохотала по дороге прямо на нас со скоростью урагана.

Волнение, вызванное появлением экипажа, переросло в мучительную тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из кареты.

Мы все подались вперед, обуреваемые любопытством и ужасом: я — молча, остальные — издавая испуганные возгласы.

Напряженное ожидание длилось недолго. Прямо перед подъемным мостом замка на пути экипажа с одной стороны стояла величавая липа, а с другой — старинный каменный крест. При виде него лошади, мчавшиеся на бешеной скорости, резко свернули в сторону, и колесо кареты наехало на выступающие корни дерева.

Было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала, как закричали мои гувернантки, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. Я увидела полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, карета опрокинулась набок, и два колеса вращались в воздухе; мужчины спешно отвязывали постромки. Статная, внушительного вида дама стояла возле экипажа, заламывая руки, время от времени поднося к глазам платок.

Тем временем через дверцу кареты извлекли девушку, не подававшую признаков жизни. Мой дорогой отец со шляпой в руках уже стоял рядом с дамой, очевидно предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имеющимися в замке, для оказания необходимой помощи. Дама, казалось, не слышала его, все ее внимание было приковано к стройной девушке, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Девушка, по всей видимости, была оглушена, но определенно не мертва. Отец, гордившийся медицинскими познаниями, подержал пальцы на запястье пострадавшей и заверил даму, назвавшуюся ее матерью, что пульс слабый и неровный, однако все же явно различим. Дама сложила ладони и обратила взгляд вверх, словно благодаря Небеса, но тут же приняла скорбное выражение в той театральной манере, которая, полагаю, свойственна некоторым людям.

Она была, как говорят, миловидной для своего возраста и в юности, должно быть, слыла красавицей. Высокая, но не худая, одетая в черный бархат, она выглядела довольно бледной, однако вид у нее был гордый и внушительный, хоть и необычайно взволнованный.

— Когда же придет конец моим несчастьям? — заламывая руки, стенала она, когда я приблизилась. — Нельзя медлить ни часа, это может все погубить, моя поездка — вопрос жизни и смерти. Кто скажет, скоро ли мое дитя придет в себя, сможет ли продолжить путешествие, которое неизвестно сколько продлится! Мне придется покинуть ее: я не могу, не смею ждать. Подскажите, сударь, где находится ближайшая деревня. Я должна отвезти ее туда. Придется оставить мою дорогую девочку, расстаться с ней на три месяца, не видеть ее и даже весточек не получать!

Я потянула отца за рукав пальто и горячо зашептала ему в ухо:

— Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас, это будет так чудесно. Умоляю, попроси.

— Если мадам доверит дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и позволит три месяца погостить под моей опекой вплоть до своего возвращения, она окажет нам большую честь, и мы примем обязательство прилагать все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

— Я не могу так поступить, сударь, безбожно было бы злоупотребить вашей добротой и благородством, — рассеянно ответила дама.

— Напротив, вы оказали бы нам величайшую любезность, когда мы особенно в ней нуждаемся. Моя дочь только что была ужасно расстроена из-за несостоявшегося визита, которого она так долго ждала в радостном предвкушении. Если вы доверите юную леди нашим заботам, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня находится далеко, и там нет гостиницы, где можно оставить свое дитя. Позволить ей продолжать путешествие на длинное расстояние слишком опасно. Поскольку вы говорите, что ваша поездка не терпит отлагательств, придется расстаться с дочерью здесь, и, искренне уверяю вас, мы позаботимся о ней лучше, чем вы можете себе представить.

В облике и манерах дамы было что-то настолько изысканное и впечатляющее, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было признать в ней особу высокого положения.

Тем временем карету уже поставили на колеса, присмиревших лошадей вновь запрягли.

Дама бросила на дочь взгляд, не показавшийся мне столь любящим, как можно было бы ожидать, судя по предыдущей сцене. Легким кивком она подала знак моему отцу, и они удалились вдвоем на несколько шагов, чтобы их не могли подслушать. Во время разговора лицо дамы было сосредоточенным и суровым, ничуть не похожим на то, каким выглядело минутами ранее. Меня поразило, что отец, казалось, не заметил этой перемены, однако мне не терпелось узнать, о чем она шептала отцу в самое ухо столь серьезно и поспешно.

Весь разговор занял у дамы две, самое большее три минуты. Затем она повернулась и прошла несколько шагов к лежавшей на земле дочери, голову которой поддерживала мадам Перродон. Дама быстро опустилась на колени и зашептала что-то девушке на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Через мгновение дама спешно поцеловала дочь, резко встала и направилась в карету. Дверь за ней закрылась, лакеи в богатых ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами. Лошади рванули с места и тут же внезапно перешли на бешеный галоп, угрожая снова понести. Экипаж улетел вдаль, сопровождаемый двумя верховыми, тоже скачущими на бешеной скорости.