Я написал Хосаму про сны и сказал, что всерьез рассматриваю поездку. Я искал ободрения и поддержки. Думаю – нет, я уверен, – если бы в те лихорадочные дни он был в Лондоне и сказал: «Давай, поехали домой», я бы так и сделал. Но Хосаму хотелось писать совсем о другом. Он хотел рассказать про Малак, которая, как он признался гораздо позже, «кажется, моя судьба».

Она дочь двоюродной сестры моей мамы, самая младшая из семи детей, – писал он, – она родилась в тот год, когда я уехал из дома. Годом позже скончалась ее мать, и она оказалась в доме моих родителей. Ее поселили в моей бывшей комнате. Сейчас ей тридцать шесть, ровно столько лет я отсутствовал. Целая жизнь, прожитая в той жизни, которую я прожил в другом месте.

Несколько дней назад я прогуливался в саду и услышал, как в ванной шумит вода в душе, а окно приоткрыто. Никто, кроме меня, так не делал. Мне нравилось смотреть сквозь струи на деревья и обшарпанную стену. Я мельком увидел тело Малак, поблескивающее бронзой в дымке зеленоватого света. Я отвернулся – не думаю, что она меня заметила. Но, может, и да, потому что с тех пор между нами образовалось настороженное молчание. Лет десять назад я слышал, что она вышла замуж за человека, который ей нравился, не того, кого ей выбрали, но того, кого выбрала сама. Впрочем, здесь такие браки редко оказываются удачными. У пары, почти не имевшей возможности проводить время друг с другом до брака, всегда очень хлипкие шансы на успех, если сравнивать с мудростью семей, знакомых поколениями. В их случае супруги расстались всего через три дня после свадьбы. Никто не знает почему, и ни она, ни ее парень никогда не проронили ни слова на этот счет. Похвально, подумал я. Но, как сегодня выяснилось, люди не оставляют ее в покое, и даже десятилетие спустя она продолжает отвечать на вопросы о своем скоротечном замужестве.

Лицо ее пленительно. Точеные черты и полная цветения внутренняя жизнь. Нос, как те носы статуй из Кирены[48], которые чудом остались нетронутыми, заканчивается ровно в нужной точке и чуть приплюснутый, так что кажется, будто она постоянно сталкивается с препятствиями этого мира. «Есть лица, которые привлекают внимание странным отсутствием определенности в целом, словно, бредя в тумане, вы пристально всматриваетесь в размытую форму, которая в итоге может оказаться ничуть не более любопытной или загадочной, чем дорожный указатель». Помнишь эту цитату из рассказа Конрада, который мы так любим, «Эми Фостер», про изгнанника, который теряет свой язык, а вместе с ним и жизнь в итоге? Нашел его в Сети и перечитал. На этот раз совсем уж душераздирающе. И еще прежде, чем мы с Малак заговорили, прежде, чем между нами что-то произошло, прежде всего вообще ее лицо показалось мне знаком свыше – тем, что медленно приближался ко мне издалека всю мою жизнь. И теперь он как на ладони. И я узнаю ее. Надеюсь, ты не станешь надо мной смеяться, но теперь я знаю, что вся моя жизнь была приближением, движением к этой точке. Что даже годы с Клэр медленно вели меня сюда. Как еще объяснить, что с того момента, как я увидел Малак, прежде чем мы обменялись хоть словом, я был растроган ее присутствием и почувствовал благодарность своей старой возлюбленной, которая показала мне, как можно быть растроганным присутствием другого человека. Любовь – это такое же чудо, как образование.

Сегодня мы обедали, сидя большим кругом на полу в гостиной. Больше народу, чем обычно. Французское окно было открыто, и яркое солнце превратило кафельный пол террасы в сверкающее лезвие из стали. Подросшие растения в горшках смягчали свет. А за ними слегка покачивались верхушки лимонных, персиковых и сливовых деревьев в саду. Ветерок гулял по комнате в ритме с ними. Вечером аромат фруктовых деревьев наполнит воздух, но сейчас, под ранним полуденным солнцем, они скрывали его в соках своих сосудов.

Валид по-прежнему обращается со мной, как с гостем, наполняя мою тарелку всякий раз, как та пустеет наполовину, клянется могилой отца, что я должен поесть, и прочая подобная чепуха. Мама с усталым пониманием в глазах заметила это и наконец сказала:

– Хватит уже, так ты совсем его отпугнешь.

Потом посуду убрали, Валид вытянул ноги прямо на скатерти и закурил сигарету.

– Чай, – бросил он в сторону кухни, ни к кому конкретно не обращаясь. Увидев, что я наблюдаю за ним, сказал: – Как ты, Хосам Таша? – И не дожидаясь ответа: – Мы рады, что наш великий писатель вернулся домой.

Малак внесла большой серебряный поднос, села скрестив ноги и начала готовить чай.

Валид, без сомнения заметивший мой интерес к ней, сказал:

– Твоя кузина Малак – большая любительница поэзии. И сейчас она одинока и свободна. И ей больше нечем заняться, кроме как читать стихи и учить наизусть целыми страницами.

– Не будь ребенком, – бросила Малак.

– Но это правда. У тебя в голове целая библиотека.

– Правда. – Мама, сидевшая рядом с Малак, с восхищением подтвердила, лично гордясь этим фактом.

Лицо Малак чуть посветлело.

– Да, – обратилась она к маме, – но с каких это пор Валид интересуется поэзией? – А потом добавила, повернувшись ко мне: – Вы знаете, Хосам, что ваш брат в жизни не прочел ни одной книжки? Не понимаю, как он сумел окончить школу, не говоря уж об университете.

– И это правда, – подтвердила Маха, жена Валида, лицо ее покраснело от смеха.

– Может, и так, – обратился Валид к собравшимся, поскольку теперь уже прислушивались все, забавляясь привычной перепалкой. – Но вот что всех нас интересует, и все эти годы мы ждали, чтобы выяснить, – и, как знать, может, счастливый случай возвращения Хосама поможет нам и мы в конце концов сумеем разгадать тайну, – что же такого сделала наша дорогая и любимая сестренка со своим женихом, что тому пришлось сбежать всего через три дня?

Малак сосредоточенно занималась своим делом. Она приподняла большой чайник на вытянутой руке и наполняла один за другим целую армию маленьких стеклянных стаканов с золотым узором по краю, не переходя к следующему, пока легкая пенка не поднимется до края. Запах мяты и дикого шалфея клубился в воздухе. Лицо ее дрогнуло.

– Веди себя прилично, – оборвала Валида мама.

– Это же великая тайна. – Валид не унимался, обращаясь теперь ко мне. – Я хочу сказать, в конце концов, наша дорогая и любимая сестренка – умница, из хорошей семьи и совсем недурна на вид.

Не успел он договорить, как прилетевшая подушка стукнула ему прямо в физиономию. Все расхохотались, даже мама.

– И, – медленно, театральным жестом поправляя очки, Валид завершил: – еще и очень меткая.

Все смеялись. Малак тоже осторожно выдавила слабую улыбку. Она понимала, что опасность не миновала, что безжалостный волк еще не насытился. Это была улыбка человека, который знает, что будет дальше.

– Ладно, – вздохнул Валид, – будь по-твоему. Но коли не хочешь рассказать нам о своем скоротечном браке, то, по крайней мере, просвети насчет идеального, по твоему мнению, партнера, чтобы мы были наготове.

– Перестань дурить, – рассердилась мама. – Ставишь в идиотское положение и себя, и девочку.

– Но это же занимательная тема, – возразил он. – Вспомни, мама, как ты хотела воспитать в нас вкус к увлекательным беседам?

– Это было очень давно. – Мама бросила мимолетный взгляд в мою сторону.

– Ладно, слушайте, если я во всем виноват, – примирительно обратился к собравшимся Валид, – я и начну, идет?

– Давай! – откликнулись несколько человек.

– О боже, – под общий смех вздохнула его жена Маха. – Ладно, храбрец, начинай.

– Дабы описать мою идеальную женщину, если не считать тебя, любовь моя, которая представляет собой, – шутливо воздел он руки в выражении почтения, – образец самой женственности…

– Заткнись, – не сдержалась мама.

– …я обращусь к великому Джебрану Халилю Джебрану. – Повернувшись ко мне, Валид заметил: – Видишь? Твоя кузина Малак была несправедлива, обвиняя меня в невежестве.

– Джебран и Коран, – фыркнула Малак. – Собственно, и все.

Веселились все, но больше всех радовалась шутке Маха. Она так хохотала, что Малак участливо спросила:

– Маха, что с тобой? Тебе понравилось?

Жена Валида, все еще не в силах вымолвить ни слова, кивнула, лицо ее даже побагровело от хохота. Родственники показывали на нее и покатывались со смеху.

– Просто… – с трудом выговорила она и запнулась.

Валид смотрел на жену с любопытством и смехом.

– Просто он даже этого не читал.

Тут грохнули все, включая Валида.

– Жестокосердная! – простонал он.

– Если вдруг он влипнет во что-то, – Маха задыхалась от смеха, – и должен будет прочесть молитву… то сумеет припомнить только две суры.

– Не верьте такой чудовищной лжи, – возмутился Валид. – Я могу продекламировать целых три! – И сам громче всех засмеялся. – Ладно, дай мне закончить, бессердечная, прекрати свои постыдные попреки. Прошу, не перебивай больше.

– Только если ты будешь прилично себя вести, – предостерегла Маха.

– Буду. – И Валид улыбнулся жене. Она улыбнулась в ответ. А потом Валид сообщил якобы мне, но так, чтобы все расслышали: – Я люблю свою жену, но она вечно травит меня. Это еще ничего. Знал бы ты, что она вытворяет дома. В ход идет плеть. Она меня мучает. Какое облегчение, что ты вернулся. У меня наконец-то есть плечо, в которое можно поплакать.

– Вот ведь сумасшедший, – обратилась мама к Малак, утирая глаза.

– Ладно, давайте серьезно. Когда его спросили, кто был самой прекрасной женщиной, Джибран, великий ливанский писатель и выдающийся женолюб…

– Нельзя быть выдающимся женолюбом, – встряла Маха. – Выдающийся ученый, философ, художник – да. Но женолюб – нет.

– Когда его спросили, кто на свете самая прекрасная женщина, Джибран, великий ливанский писатель и вообще-не-выдающийся-женолюб, ответил: «Моя мать». Европейский интервьюер, который, должно быть, подумал, что вот еще один чокнутый араб завел песню про свою мамашу, поспешно спросил: «А кто еще, мсье Джибран, кроме вашей матери?» И Джибран ответил: «Отражение моей матери в зеркале». Интервьюер не отставал. «Мы понимаем, – сказал он, – что вы очень сильно любите свою мать, но кто еще, помимо нее и ее отражения в зеркале, представляет для вас идеал женщины?» И Джибран ответил: «Тень моей матери, когда она идет рядом».

Я засмеялся, поняв притчу буквально, как пример того, что Джибран избегает ответа на вопрос, дабы не огорчать своих подружек, но все остальные услышали ее совершенно иначе и принялись с жаром выражать похвалы и благодарности, и, к моему удивлению, мама была растрогана, на глазах ее выступили слезы. Валид подскочил к ней и крепко обнял.

– Глупый мальчишка, дурачок, – пробормотала она, уткнувшись ему в плечо.

Валид поцеловал ее в голову, вернулся на место и победно улыбнулся, усаживаясь рядом со мной.

– Дурачок, – повторила мама, на этот раз для Малак.

Рука Малак нежно накрыла руку моей матери. А потом она сказала:

– Ну, это легко. Валид любит свою жену и свою мать. В этом ничего особенного.

– Ну, прошу прощения, если тайны моего сердца, когда я открываю его, не вызывают скандалов.

– В любви нет ничего постыдного, – ответила Малак.

Кто-то захлопал.

Только тогда я понял, что эти несколько минут Малак готовилась, потому что теперь вместо страха она полна была предвкушения и кокетливо пожала плечами, поворачиваясь к моей матери за разрешением. Солнце снаружи немного опустилось, отбрасывая на стену отраженный свет. И ветерок повеял свежее.

– Сейчас она выдаст, – тихонько проговорил кто-то.

Валид восторженно похлопал меня по бедру тыльной стороной ладони. Лицо у него было такое, словно он вдруг случайно попал в совершенно неожиданную цель. И не только у него. Сам воздух в комнате изменился. Все вокруг, казалось, знали нечто важное о Малак, и на миг даже я поверил, будто принадлежу к избранному кругу возвышенных душ, кому даровано право пребывать рядом с ней.

– Мой идеальный мужчина… – задумчиво начала Малак. – Не понимаю, что это значит. Я не хочу идеала. Я хочу сложности. Я хочу страсти. Я хочу несовершенства. Мой идеальный мужчина не идеален. Но, – она слегка наклонилась вперед, – я расскажу вам о нем.

Мама улыбалась. Вся комната затихла, внимая.

– Я хочу, чтобы он обедал дома. Хочу, чтобы помогал мне разобраться с моими мыслями. Хочу, чтобы он был начитанным, мудрым, умелым и достойным подражания. Хочу, чтобы он был хорошим рассказчиком и всегда был на моей стороне.

Она помедлила, зардевшись, наслаждаясь общим вниманием, но одновременно углубляясь в себя, осознавая свою властную силу, возможно тоже удивленная тем, что, пока она говорила, вдруг открылось то, чего она на самом деле хотела. А затем, словно отвечая безмолвному обвинителю внутри себя, сказала:

– Да, полагаю, я жадная. – Она оглядела всех.

В этот миг лицо ее было лицом человека, вступившего в благороднейшую из битв, когда мы стремимся к тому, о чем мечтаем, отбрасывая всяческую осторожность.

– Да, я хочу, чтобы он был рядом со мной. Прекрасный собеседник, полный достоинства, не боящийся величественных высот.

– Прекрасно, – тихо проговорила мама, проговорила самой себе.

– Хочу, чтобы он пел, этот мужчина, который знает и любит хорошие песни, умел играть на музыкальном инструменте, на уде[49] или нее[50], а лучше на обоих. Хочу, чтобы он умел плакать и скорбеть, знал, как унять боль другого, был утешителем, который может утолить мое горе по тем, кого я любила, с кем дружила и кого больше нет рядом. Я хочу, чтобы он был целителем, сведущим во всем, что причиняет мне боль. Хочу, чтобы он был пламенем, в котором сгорают все опасности – подстерегающие впереди, и лежащие позади, и те, которых я чудом, без его помощи, сумела избежать. Я хочу, чтобы он был верным…

– Верным, – эхом повторила мама.

– Неспособным лукавить и хитрить. Хочу, чтобы был настойчивым и постоянным…

– Постоянным, – отозвались уже несколько голосов, как будто признавая, что слова Малак сами собой превратились в стихи.

– Постоянным в любви и в молитвах, а когда на молитвы нет ответа, хочу, чтобы он изменял реальность своими руками. Хочу, чтобы он стал моим властелином…

– Моим властелином.

– Чтобы весь мир видел это. Хочу, чтобы он сделал меня гордой, освободил от прежних и недавних томлений, новых и незабытых сожалений. Хочу, чтобы всегда был настороже…

– Настороже.

– Дабы защитить меня от печалей, даже когда их пик уже миновал. Хочу, чтобы знал, как совладать с прошлым. Чтобы порой его охватывал страх…

– Страх.

– Страх потерять меня. Хочу, чтобы был терпелив, дабы помочь мне пережить неправедное, обрушившееся на дома тех, кого я люблю. Но чтобы и нетерпелив был он…

– Нетерпелив.

– Чтобы, потеряв рассудок, спешил, позабыв и туфли, и шапку, и, вскочив верхом…

– Верхом.

– На коня, мчался галопом в гневных вихрях пыли, если понадобится, всю ночь, чтобы найти предателя, изменить мою судьбу и отомстить за меня.

Только тут я понял, что опять остаюсь единственным, кто не вспомнил знаменитую поэму, которую она цитирует, – ту, со словами которой она сплела свои, ту, знакомую всем вокруг, и все они теперь вполголоса повторяли вместе с ней великие строки. И поскольку я единственный оставался в стороне, единственный не мог присоединиться к хору, я покраснел, и стало казаться, будто я и есть объект речей Малак.

А затем хочу, чтоб вернулся ко мне, чтоб расцвел у моей он груди.

Отведу к ручью небесной чистоты, путь к которому известен лишь мне, и там утолю его жажду.

Хочу, чтобы порой смотрел на меня так, словно не знает, кто я такая.

Но хочу, чтобы всегда узнавал меня, что бы ни случилось, чтобы указал на меня в толпе, когда мы воссоединимся в иной жизни.

Хочу, чтобы он видел меня, когда я сама увидеть себя не в силах.

Комната взорвалась криками. Многие зааплодировали. Мама притянула Малак к себе и расцеловала, слезы струились по ее щекам.

– Великолепно, – сказала она и повторила трижды.

– Но, тетушка, – взмолилась Малак, – прошу, не плачьте.

– Да я не плачу, – махнула мама рукой, и тогда все начали смеяться.

– И ты утверждаешь, что это не идеал? – улыбнулся Валид.

И Малак не смогла скрыть, что польщена.

Постепенно все угомонились, и тогда Валид наклонился ко мне и прямо на ухо проговорил: «Правда же, она потрясающая?»

И только тогда взгляд огромных, полных мудрости глаз Малак упал на меня.