Я иду быстро. На улице никого нет. Все спят. Во всех окнах темно.

Я иду быстро.

Никто не замечает меня. Никто из живущих в этих знакомых маленьких домиках не знает, что неудавшийся пророк возвратился на родину.

Завтра интересная весть облетит всю округу. Ее будут передавать друг другу с удовольствием местные сплетницы. На меня высыпят смотреть со всех сторон. Я сделаюсь здесь притчей во языцех на несколько месяцев.

Ну и пусть. Лишь бы мать, лишь бы невеста не бросили мне упрека.

Но если и они осудят меня — я все-таки не раскаюсь ни в одном из своих поступков. Я исполнял высшую волю пославшего меня. Перед ним я должен быть чист раньше всего!..

Длинная улица кончается. Замедляю шаги и все-таки, как тихо не иду, знакомый дом становится все ближе и ближе.

Вот он — маленький, серенький, слегка покосившийся на бок.

Темно в окнах. Тут тоже спят.

Надо будить.

Я подхожу к окну и привычной рукой хочу стукнуть в стекло. Но, вместо стекла, кости моих согнутых пальцев попадают в пустоту. В старой сломанной деревянной раме стекла нет.

Сквозь черное отверстие окна я стараюсь разглядеть, что делается в комнате. И, при бледном свете затянутой тучами луны, мне кажется, что там ничего нет.

В недоумении, в жутком страхе, бегу я к входной двери. Стучу в нее громко, до боли в руке. Может быть, кто-нибудь отворит? Ответа нет, и я начинаю нетерпеливо дергать дверную ручку.

Прибитая гвоздями, она еще крепко сидит на своем месте и только железный лязг ее глухо раздается в окружающей тишине. В доме молчание.

Я с силой тяну за ручку. Я хочу отворить дверь и начинаю ломать ее. Я хочу видеть, что делается в моем родном доме.

Да, я хочу видеть!

Еще одно усилие, и дверь осталась у меня в руке.

Я дома.

И — ужас! Таким ли представлялся мне покинутый еще так недавно милый кров! Пустота. Запах гнили и сырости. Стая мышей, испугавшаяся моего появления и в дикой тревоге разбегающаяся по норам!..

Где же мать?

Мама! Где ты, мама?

Как безумный, бегу я в другие комнаты, ищу за дверями, осматриваю каждый угол и, никого не найдя, падаю на пол и в страхе, в исступлении зову:

— Мама, мама!

И как бы в ответ на мой отчаянный вопль, в тишине, над трубой нашего дома, раздается зловещий хохот.

Кто это? Кто смеет хохотать над моим чувством? Над чувством сына, зовущего любимую мать? Кто ты, хохочущее чудовище?

Над трубой новый хохот.

Это хохот над слезами убийцы, оплакивающим свою жертву.

Неужели?..

Нет! Нет! она жива, моя мать. Она просто оставила этот дом, потому что ей скучно было жить одной, переехала к кому-нибудь из родных или соседей...

Пустое утешение. Оно ничего не говорит сердцу. Я слишком хорошо знаю характер своей матери, чтобы предположить, что она может жить в чужом доме.

В чужом доме — со своим гордым горем о потерянном сыне! Нет. Никогда...

Она умерла! Умерла!

Я знаю, чувствую; об этом говорят мне стены сырого неприютного дома.

Она умерла!

Резкий хохот над трубой сменяется диким плачем, жалобным плачем, страстным плачем женщины по погибшем любовнике, пронзительным плачем ребенка над разбитой игрушкой.

Это слезы убийцы, но невольного, несчастного убийцы над трупом своей случайной жертвы.

Филин! Филин! Так это ты?