Двадцать четвертого декабря детям целый день не разрешалось входить в среднюю комнату, а тем более в примыкающую к ней гостиную. Фриц и Мари тихо сидели в уголке задней комнаты, уже опустились сумерки, а лампу все не приносили, и детям стало не по себе. Фриц тайком шепнул младшей сестре – ей совсем недавно исполнилось семь лет, – что слышал еще с утра, как в гостиной что-то постукивало, позванивало и шуршало. И что недавно туда проскользнул черный человечек с большой коробкой, но это, наверное, был их крестный Дроссельмайер. Тут Мари радостно всплеснула руками:

– Ах, крестный Дроссельмайер сделал для нас что-нибудь хорошее!

Старший судебный советник был некрасив и щупл, все лицо в морщинах, вместо правого глаза – черный клапан, а волос у него на голове не было, поэтому он носил красивый белый парик, очень искусно сделанный из стекла. Крестный и сам был искусник, разбирался в часовых механизмах и даже мог их смастерить. И когда какие-нибудь часы в доме Штальбаумов заболевали и больше не могли петь, приходил крестный Дроссельмайер, снимал свой стеклянный парик и желтый сюртук, повязывал синий фартук и совал в часы острые инструменты, отчего маленькой Мари становилось больно, но часам это вреда не причиняло, они, наоборот, оживали и начинали весело отбивать время, чему все радовались. Для детей он приносил в кармане что-нибудь хорошее: то человечка, который смешно закатывал глаза и делал комплименты, то табакерку, из которой выпрыгивала птичка, то еще что-нибудь. Но к Рождеству он мастерил что-нибудь особенное, что стоило ему больших усилий, поэтому родители поскорее убирали подарок.

– Ах, что он нам приготовил на этот раз? – гадала Мари. Фриц предположил, что на сей раз это будет крепость, в которой солдаты маршируют и упражняются в стрельбе, а потом являются враги и штурмуют крепость, но солдаты храбро отстреливаются из пушек, так что гром стоит.

– Нет-нет, – перебила Мари, – крестный Дроссельмайер как-то говорил про сад с озером, по которому плавают лебеди с золотыми ленточками на шее и поют лебединые песни. Потом приходит маленькая девочка, подзывает лебедей и кормит их сладким марципаном.

– Лебеди не едят марципан, – оборвал ее Фриц, – да и целый сад крестному не сделать. И что нам проку от его игрушек, если у нас их тут же отбирают? Лучше те подарки, которые нам дарят мама и папа, с ними мы можем делать что хотим.

И дети принялись гадать, что будет на сей раз. Мари сказала, что ее кукла мамзель Трутти уже совсем испортилась: то и дело падает на пол, уже вся побитая, одежду перепачкала, хоть ругай ее, хоть не ругай. А еще мама так загадочно улыбнулась, когда Мари залюбовалась новым зонтиком Гретхен. Фриц же уверял, что в его конюшне был бы нелишним порядочный каурка[1], как и в целом его войску не хватает кавалерии, и папе это хорошо известно.

Но дети хорошо знали, что родители купили им подарки и сейчас расставляют их, а младенец Иисус взирает на это своими кроткими глазами и благословляет, отчего рождественские подарки приносят больше радости, чем любые другие. Об этом напомнила детям, шепчущимся об ожидаемых подарках, их старшая сестра Луиза, добавив, что сам Христос руками родителей дарит им то, что принесет им настоящую радость, и Он лучше, чем сами дети, знает, что это. Поэтому им не стоит загадывать и надеяться, а надо тихо и смиренно ждать, что им подарят. Мари послушно замолкла, а Фриц упрямо пробормотал:

– А от гусар и от каурки я бы не отказался.

Стало совсем темно, Фриц и Мари притихли и прижались друг к другу, им почудился нежный шелест крыльев, потом откуда-то издалека донеслась тихая, но прекрасная музыка, и светлый луч пробежал по стене. Дети догадались, что это Христос-младенец пролетел на сверкающем облаке – к другим счастливым детям.

Тут раздался серебряный звон: клинг-линг, клинг-линг, двери распахнулись, и в комнату ворвался яркий свет. Дети, ахнув, так и замерли на пороге. Но папа и мама подошли и взяли их за руки:

– Ну, идемте, идемте, милые, посмотрим, что подарил вам святой Христос.