Два дня прошли как во сне. Эва всем сердцем стремилась домой к семье, но также что-то удерживало ее здесь. Туман не спал и к утру третьего дня. Казалось, что замок стоит в самом сердце облака, и весь мир за его стенами исчез.

Эва подошла к окну в надежде увидеть просвет, но за стеклом тянулось все то же густое молочное марево, пряча сад в холодной, влажной зыбкости. В тумане мелькнула красная куртка Мирона, словно случайный мазок на бесцветном холсте. Эва нахмурилась: зачем он вышел в такую погоду? Наверное, чтобы позвонить – там, в саду, связь ловила лучше. Она и сама выходила туда несколько раз, чтобы услышать Арно: в замке звонки быстро обрывались.

Все еще раздумывая о Мироне, Эва спустилась в столовую, где за столом уже сидели Яромир Петрович и Аркадия, увлеченно что-то обсуждая с историком, застывшим у окна.

Виктор Карлович выглядел усталым, словно последние дни и ему дались непросто. Он машинально размешивал чай, и звон ложки о фарфор звучал нервнее и громче, чем следовало. Несколько капель пролились на подоконник и историк раздраженно выругался.

Федор устроился у окна с книгой, задумчиво перелистывая страницы и делая редкие глотки кофе из белой чашки.

Диана вошла чуть позже других – в ярко-оранжевом свитере, словно нарочно бросая вызов серому утру. Сев напротив Эвы, Диана улыбнулась и чуть склонила голову:

– Ты выглядишь усталой. – В ее голосе звучала издевка. – Туман действует на нервы?

– Немного, – спокойно ответила Эва.

– Я бы на твоем месте радовалась. Так уютно здесь, правда? Здорово оказаться отрезанной от мира. Никто не позвонит, не напомнит о рабочих долгах, аукционах, выставках. Только ты и твои мысли.

Федор медленно поднял глаза от книги. Их взгляды встретились, и Эва ясно почувствовала: он уловил скрытый подтекст разговора.

– Иногда уединение действительно полезно, – произнес он негромко. – Оно не всегда убивает. Есть такие компании, что лучше остаться одному.

Диана чуть приподняла подбородок.

– Смотря для кого. – В ее голосе скользнула усмешка. – Но разве у нас не сложился интересный круг для общения?

Эва вздрогнула, а Диана, заметив это, чуть искривила губы в улыбке.

Эва быстро перевела взгляд внутрь чашки, хотя кофе давно остыл. Слова Дианы больно задели: «отрезанной от мира… только ты и твои мысли». Неужели она догадалась, что именно этого Эва боится больше всего – остаться наедине с собой?

Понятная и простая для нее жизнь всегда строилась из чужих определений: «жена аристократа», «дочь реставраторов», «хозяйка галереи». Но если убрать эти вывески, что останется?

Это был вопрос, которого Эва страшилась больше всего. Она привыкла гнать его от себя, заполняя дни делами и ролями. А теперь он настиг ее в этом замке, отрезанном от привычного мира – и в глубине внутри зияла пустота. И растерянность. Она больше не знала, кто она без всех этих ролей, без людей вокруг, без квартиры в Лионе, без тенниса по вторникам и встреч по четвергам.

Диана одним жестом сорвала с нее маску – будто знала ее тайну лучше, чем она сама.

Эва подняла глаза к окну и вздрогнула: в тумане, за стеклом, будто мелькнула тень. Она вгляделась, но ничего не увидела – только снова белое марево и мокрые ветви. Нервы совсем расшатались. Надо по возвращению попросить доктора выписать что-нибудь успокоительное.

В этот момент в столовую вошла Галина. В строгом темном костюме она выглядела так, словно непогода и последствия урагана оставались где-то далеко за стенами замка и не имели над ней власти.

– Ну что, – сказала она, проходя к столу, – порадуем друг друга хорошими новостями? Мне звонил муж: утром к нам отправили технику.

Яромир Петрович поднялся и едва заметно поклонился.

– Вы правы. Дорогу к мосту почти расчистили. К завтрашнему утру проезд будет открыт. Эва ощутила, как грудь наполняется облегчением:

– Значит, завтра мы сможем уехать?

– Видите? Ничто не длится вечно. – Галина усмехнулась, и в ее голосе звучало больше, чем простая радость. – Туман рассеется, трудности уйдут. Так было и с хищницами, что пытались нападать на моего мужа: сперва казалось, будто опасность бесконечна, а потом очередная бессовестная девица исчезала так же быстро, как мрак под первым лучом солнца.

Галина победно улыбнулась и обвела присутствующих уверенным взглядом.

– Хищницы, – вдруг громко рассмеялась Диана, откинувшись на спинку стула. – Вы так говорите, словно эти несчастные женщины сами мечтают быть вечно на вторых ролях.

– А ведь иногда это их единственный шанс оказаться рядом с мужчиной, который чего-то стоит, – согласно добавила Аркадия.

– Хоть крошки с барского стола, – кивнула Диана. – Вы думаете, эта Алена – служанка, которую сожрал лев, – правда хотела такой судьбы? Да нет. Но на таких, как она, ведь не женятся. Семьей не вышла, знаете ли. – Она усмехнулась, и Эве вдруг показалось, что утро Диана начала вовсе не с кофе, а с чего-то покрепче.

– Вот я уверена: Алена была умной, яркой и сто раз дала бы фору жене этого Станислава. Но та, конечно, считала ее хищницей. И вообще… – Диана махнула рукой в сторону галереи с портретами. – Мы ведь до сих пор не знаем, кто именно был инициатором выпускать по ночам льва. Он? Или его жена? Хотя странно, – она усмехнулась. – При Станиславе гостей в сокровищницу уже не водили. А старший Амброжевский, говорят, этим любил удивлять. Вот и историю со Львом, если бы захотел, давно бы прекратил.

Галина приподняла бровь, но промолчала. А Диана не унималась:

– Ну вот чем его жена была лучше Алены? Разве что титулом и приданым, разве не так? А если бы Алена не родилась служанкой? Вы уверены, что этот Станислав в пыльном камзоле выбрал бы не ее? Уверены, что не Алене он бы дарил свои драгоценности и привозил из заморских стран гобелены?

Эва почувствовала, как щеки запылали жаром. Каждое слово Дианы резало, будто она говорила вслух то, что Эва сама боялась признать и это было не о неизвестной жене Станислава, а о ней самой и это она, Эва, на самом деле держится за чужие заслуги. Выбрал бы ее Арно, если бы она не была известным в стране экспертом и если бы не была дочерью таких признанных и уважаемыми в мире искусства родителей?

Эва не могла оторваться от портрета, в который ткнула Диана. Мужчина на полотне глядел прямо на нее, и в его взгляде ей почудилось что‑то тревожное. Как будто тень из тумана перебралась в этот зал.

– Вы несправедливы к женам, – осторожно сказала Эва.

– Несправедлива жизнь, – перебила Диана. – И хватит мне выкать. У тебя есть все: муж, деньги, внимание. Даже этот замок тянется к тебе, словно ты знаешь о нем что-то, что не знает никто другой. А ты сидишь и жалуешься на туман.

Федор резко закрыл книгу.

– Кажется, утро у нас становится слишком шумным, – сказал он сухо, переводя взгляд с Дианы на Эву.

Эва попыталась сменить тему разговора.

– В галерее висит один портрет. На нем красивая девушка. Картина очень отличается по стилистике и раме. Не знаете, кто она?

Историк, молчавший до этого, поднял глаза на нее:

– Так вы вчера картины рассматривали ночью?

Все присутствующие повернули голову в сторону Эвы. Она покраснела:

– Мне не спалось, и я решила пройтись по замку.

Она перехватила взгляд Федора, но мужчина ничего не сказал об их маленьком разговоре под звуки органа.

Яромир Петрович нахмурился:

– Эта картина никогда не висела среди семейных портретов. Но мне она тоже нравится. И хоть рама и техника художника действительно отличаются, я все же решил повесить ее со всеми. Скажем так: мы восстановили справедливость.

– А как ее звали? – тихо спросила Эва.

Наступила пауза. Виктор Карлович чуть слышно кашлянул и отвел взгляд, но чуть покачав в задумчивости головой, все же повернулся к Эве:

– Имя в записях не сохранилось, – сказал он осторожно. – Девушка была… особенной. Но ее история не для завтраков. Давайте позже. Я покажу вам кое-что из архива.

Эва не выдержала паузы и прошептала:

– Алисия.

– Почему Алисия? – уточнил Яромир Петрович.

– Не знаю, просто пришло на ум это имя, когда я смотрела на портрет. Решила, что пока не узнаю ее настоящего имени буду звать ее для себя так.

– Боюсь мы никогда не узнаем ее имени, – сухо заметил историк.

– Кем она все-таки была? – вдруг произнесла Эва.

– Сестра Станислава, но не имела права на фамилию Амброжевичей. Ее мать была служанкой.

Эва почувствовала, как сердце сжалось:

– Как Алена? Значит, ее не приняли в семью?

– По-настоящему – нет, – кивнул он. – Хоть Казимир и дал девочке образование, и вторая жена держала лицо и не перечила мужу, но место рядом с остальными ей не досталось. Во время приемов в замке, девушка должна была скрываться в своей комнате и ни в коем случае не показываться гостям на глаза. Хотя, на мой взгляд, ей даже повезло. А так, обычное дело для того времени.

– Для того времени? – почти хором повторили Диана и Аркадия. – А в нашем, значит, так не бывает, да? – Диана запрокинула голову и расхохоталась.

– Бесстыжая, – процедила Галина.

Эва почувствовала, что дыхание стало прерывистым, ей был глубоко противен этот разговор и она считала, что Галина лишь унижает себя постоянными придирками к девушкам, которых подозревала. Эва поднялась из-за стола:

– Простите… Мне нужно собирать вещи. Если завтра дорога откроется, я хочу быть готова.

Она вышла в коридор и, проходя мимо галереи, невольно остановилась.

Тот самый портрет. Алисия… Эва провела рукой по холодной резной раме. Девушка в старинном платье стояла на фоне сада. Краски были чуть выцветшими, но взгляд – живой, почти дерзкий, казался при этом довольно строгим. Эва не умела быть строгой с людьми: она всегда позволяла и прощала чуть больше, чем следовало, но зато она не унижала себя обвинениями и подозрениями. Она снова подняла взгляд на портрет: тонкие пальцы девушки сжимали книгу, а губы были приоткрыты так, будто она собиралась что-то сказать, но не позволяла себе этого.

В этот миг Эва почему-то вспомнила себя пятнадцатилетней – вечер в актовом зале гимназии. Музыка из старого магнитофона, смех одноклассниц, свет гирлянд, падающий на блестящее платье соседки по парте. Все танцевали, а она одна стояла у стены и делала вид, что ждет кого‑то. Никто не подошел. Тогда она поклялась себе, что когда‑нибудь ее заметят. И она добилась того, что ее действительно заметили…

Но сейчас, глядя на Алисию, Эва вдруг почувствовала, что снова возвращается в ту самую тень. И в этот миг ей показалось: тонкие пальцы девушки едва заметно дрогнули, будто собирались разжаться и выпустить книгу – словно Алисия решила наконец заговорить.

В проеме эркера боковым зрением Эва заметила силуэт уходящего Виктора Карловича. Она резко моргнула, сердце забилось чаще. Неужели он наконец покажет то, о чем упомянул раньше? И что за игра идет среди гостей этого замка?