Я держу дочь за руки, вожу большим пальцем по ее ладоням, касаюсь ее запястья и нащупываю пульс. Мне это не снится. Дочь здесь, она стоит передо мной, повернувшись спиной к двери школы. На ней золотые сандалии, ногти на ногах накрашены зеленым лаком. Фестончатый подол желтого платья касается колен, на шее — золотая цепочка с крестиком, на губах — розовый блеск, глаза подведены черным карандашом. Она здесь. Я делаю шаг к ней, прижимаюсь лбом к ее лбу и чувствую ее дыхание на своем лице. Платок на ее голове касается моего платка.

— Ротими… Тими. Тими. — Больше у меня ничего не получается сказать.

Я пересчитываю ее пальчики, захватив их большим и указательным пальцами, и еле сдерживаюсь, чтобы не встать на колени и не пересчитать пальцы на ее ногах. Я Фома неверующий, я не верю глазам своим; прежде чем возрадоваться, мне нужно потрогать то, что я увидела. Дочь смаргивает слезы и улыбается.

Я касаюсь крестика.

— Это… тот самый?

— Папа сказал, ты мне его подарила. — Она откашливается. — Я все время его ношу.

Думая о годах, что моя дочь провела без матери, я не сдерживаю слез. Мне хочется обхватить ее лицо ладонями, чтобы и она дала волю слезам. Крепко прижимать ее к груди, пока ей не станет лучше, но я понимаю, что не знаю, будет ли она плакать. Я даже не знаю, сама ли она завязала этот красивый геле[44] или кто-то помог ей расправить края. Дитя, которое я оставила, превратилось в молодую женщину, которую я узнаю, но не знаю. Слезы накатывают новой волной; в этот раз я плачу за себя и годы, прожитые бездетной матерью. Все эти годы кто-то другой вел мою дочь в школу, держа ее за руку; кто-то другой научил ее чертить идеально ровные стрелки.

— Прости меня. Если бы я знала, что ты жива… если бы я только знала, клянусь, вернулась бы. Я бы вернулась за тобой.

— Но ты здесь. — Она утирает мне слезы. — Теперь ты здесь.

Ее слова омывают меня, даруя прощение за потерянные годы.

— Муми, — шепчет она.

Я оглядываюсь, думая, что она обращается к свекрови.

— Бабушка? Где она?

Дочь смеется. Я слышу ее чудесный смех и улыбаюсь. Мне хочется, чтобы он вечно звенел в моих ушах.

— Мама, как же я ждала, когда смогу назвать тебя «муми». Ты моя единственная муми. Бабушку я так не называю. — Она трогает крестик и пожимает плечами. — Никто меня не понимает. Такая уж я странная.

— Я тебя понимаю. — Я понимаю, как слово, которым другие бросаются походя, становится заклинанием, что ты шепчешь во тьме, пытаясь залечить незаживающую рану. Помню, я думала, что никогда не смогу произнести его вслух, слишком оно было личное. Я сомневалась, что смогу сказать его при всех. Поэтому я понимаю, каким даром является это простое слово, несущее в себе обещание нового начала.

— Можешь еще раз сказать? Еще раз назвать меня так? — прошу я и радуюсь, что моему ребенку никогда не придется искать замену своей муми.

Дочь меня обнимает.

— Муми, — дрожащим и ласковым голосом произносит она.

Я закрываю глаза, будто принимая благословение. Внутри распускается бутон, и радость разливается по телу. Незнакомое, но неоспоримое чувство, оно тоже сулит новое начало и наступление чудес.