Вскоре после того, как мы переехали в новый дом, Дотун потерял работу в Лагосе и переехал к нам. Точнее, не то чтобы переехал: женатый мужчина с четырьмя детьми не переезжает в другую семью, если только не разводится с женой. Просто однажды он приехал и не вернулся в Лагос. Заявил, что ему нужно время разобраться в себе, прежде чем искать новую работу.

А на самом деле он потерял работу еще год назад и потратил все сбережения на пекарню, которая разорилась через несколько месяцев. После этого он попытался снова устроиться на работу, но требовались только охранники и курьеры, а у Дотуна имелась степень магистра делового администрирования, и он не хотел быть охранником и курьером. Когда последняя пара ботинок протерлась до дыр, он продал свою машину и машину жены, взял деньги в долг и попытался реанимировать пекарню. Но в этот раз его обманули мошенники при обстоятельствах, в которых ему было стыдно признаваться. Все это он сначала рассказал мне и только потом Акину.

В Илешу он приехал, скрываясь от кредиторов. Но даже когда Акин отдал ему часть своих сбережений, чтобы он расплатился с кредиторами, Дотун не уехал. В первые недели он выпил три ящика местного пива. Он ничего не делал, только выуживал куски мяса из кастрюли с рагу и ни с того ни с сего заявлял, какая я сексуальная, пока я стояла у плиты и готовила ужин мужу, который должен был вернуться с работы.

Целыми днями он пел мне хвалы, подтачивая мое терпение и постепенно обрушивая защиты, пока я не поняла, что мои стальные стены на самом деле — тонкая фанерка. Если бы он просто сказал, что я красивая, я бы удержалась. Акин постоянно это повторял, и, несмотря на годы, в его голосе по-прежнему звучали восхищенные нотки. Но Дотун восторгался идеальным контуром моей груди, круглыми ягодицами и соблазнительным взглядом.

— Ты такая сексуальная, когда у тебя подгорает рагу, — сказал он однажды, сидя с бутылкой пива и глядя на меня.

Я выходила из кухни. Я только что сожгла кастрюлю овощного рагу, которое собиралась подать с рисом на ужин.

Дотун поставил бутылку на пол.

— Особенно когда ты наверху. Ты бежишь вниз, и грудь колышется вверх-вниз. А я все время вспоминаю те выходные, когда заехал к вам по дороге в Абуджу.

Я не любила вспоминать эти выходные. Это случилось примерно через два месяца после рождения Оламиды. Акину пришлось срочно уехать в командировку в Лагос. Мы с Дотуном остались одни с Оламидой на два дня. Дом был большим, мы редко сталкивались. В субботу мы завтракали, он потянулся и убрал растрепавшиеся волосы с моего лица, потом коснулся моего уха и уже не отпускал. В этот раз все случилось иначе, чем в первый, не украдкой, и он не кончил слишком быстро. Остаток выходных я промучилась от вины и держалась от него подальше, пообещав себе, что это не повторится.

— Я постоянно вспоминаю эти выходные, — сказал он.

Мое сердце забилось быстрее, а соски напряглись. Я порадовалась, что на мне был лифчик с толстым поролоном.

— Послушай, этого больше не повторится.

— Не борись с собой, — ответил он. — Иметь желания нормально.

Я попятилась, хотя знала, что Дотун никогда не осмелится коснуться меня первым. Я должна была сделать первый шаг; он никогда не станет меня домогаться.

— О чем ты говоришь?

— Когда будешь готова, скажи. Я всегда готов, — ответил он и снова взял бутылку.

Я тогда сказала себе, что он осмелел от выпивки. Он был уже пьян, язык заплетался.

Хорошо, что он говорил об этом спокойно, как о сделке; это помогло мне разобраться, потушило огонь, тлевший в низу живота, и высушило влагу, растекавшуюся между ног.

Надо было сказать, чтобы перестал так со мной разговаривать. Перестал замечать, что грудь у меня осталась упругой, хотя я выкормила двоих детей. Он бы перестал, а если бы я пригрозила обо всем рассказать Акину, точно прекратил бы. Но я не хотела, чтобы он прекращал. Мне нравилось слушать его слова; от них тепло растекалось по телу. Я не доносила Акину о его похотливых речах и не требовала выгнать его из нашего дома; я просто притворялась, что не обращаю на него внимания. А по ночам, пока Акин лежал рядом на животе и храпел с открытым ртом, проигрывала в голове эти слова и вспоминала хриплый голос Дотуна. Я отвозила Сесана в садик и спешила домой.

Голова налилась тяжестью. С каждым шагом, приближавшим меня к комнате Дотуна, тяжесть усиливалась. Он жил в комнате моего нерожденного ребенка, которую я когда-то отдала Фуми. Когда я вошла, он сидел на полу спиной к двери и заполнял анкету о приеме на работу. На полу валялись конверты, почти все были запечатаны и подписаны. Я и не догадывалась, что он пытался устроиться на работу. Думала, он целыми днями только и делает, что пьет пиво и ест мясо из моей кастрюли. Акин сказал, что Дотун останется с нами, пока снова не встанет на ноги.

Почему же он рассказывал Акину о своих грандиозных планах и ничего не говорил об анкетах, которые заполнял каждый день? Я пожалела, что зашла. Мне казалось, что я застала его за очень личным делом; я не хотела такой близости. Он поднял голову. Теперь я уже не смогла бы уйти незаметно. Он смел конверты в кучу, не сводя с меня глаз.

— В чем дело? Се ко си? — спросил он.

— Я… ни в чем… ни в чем.

Он встал.

— Что-то случилось? Ты в моей комнате.

— Я пришла… я пришла… Как с работой? Никто еще не ответил?

Он сел на кровать и уронил голову на руки, глядя на кучу конвертов. Он молчал. Наверно, ждал, пока я сниму блузку или сделаю что-то еще, показав, что готова заняться с ним сексом. Я чувствовала себя глупо. Зачем я пришла? Я не умела соблазнять мужчин. Даже тех, которые меня хотели. До замужества я была девственницей.

— На прежней работе меня втянули в мошенническую схему, поэтому уволили. Обо мне пошла дурная слава, теперь никто не возьмет меня на работу. Никто. — Он тараторил, слова будто жгли ему язык.

Я пожалела, что невольно стала свидетелем его терзаний, и ничего не ответила. Я не хотела ничего знать о его тайных муках и боли. Мне было все равно. Я хотела от него только одного.

— Брату я ничего не сказал. И ты не говори. Пожалуйста, — ответил он.

Я кивнула.

— Я ничего не сделал. Просто по глупости поставил свою подпись на документах. А мошенничество организовала женщина, с которой я спал. — Он посмотрел на меня печальным умоляющим взглядом.

Я кивнула. Меня не удивило, что он спал с кем-то с работы: его жена рассказывала, что он переспал со всеми соседками.

Он вздохнул.

— Жена мне не верит. Считает, что я где-то спрятал деньги и только и жду, чтобы потратить их с какой-нибудь красоткой. — Он рассмеялся. — Хотел бы я, чтобы это было так. Не говори брату Акину, прошу. Ничего ему не рассказывай. Может, мне стоит во всем ему признаться… — Он лег на кровать и закрыл лицо руками. — Мне конец. Мой бизнес разорился. Никто не берет меня на работу. Мне конец.

— Все будет хорошо, — сказала я. Мне хотелось, чтобы он замолчал, хотелось скорее уйти и не слушать, как он изливает душу.

Я села рядом с ним на кровать.

— Ты с отличием окончил университет. Ты что-нибудь придумаешь.

Он рассмеялся. Потом перестал. В тишине раздавались лишь его тяжелые вздохи.

— Спасибо, — сказал он.

Когда я выходила из комнаты, у меня дрожали ноги.

Мы с Сесаном собирались пойти на причастие, когда я узнала о перевороте Оркара[28]. Сесан недавно начал ходить, но уверенно стоял на ногах и хотел сам спуститься по лестнице. Я вела его за руку и услышала новость по радио, которое мы никогда не выключали. Голос диктора сообщил о свержении режима Бабангиды; я подхватила Сесана на руки, шикнула на него, когда он начал вырываться, и бросилась в гостиную.

Дело было ранним утром, около восьми. Акин спал наверху, а Дотун — в своей комнате, скорее всего, крепким похмельным сном. Мы с Сесаном послушали повтор выпуска новостей, в котором диктор зачитывал сообщение о свержении правительства. Он перечислял обвинения в адрес Бабангиды, и я согласно кивала, но, когда он объявил об отделении от государства пяти северных штатов, я испытала такой сильный шок, что стала ждать повторного объявления, чтобы убедиться, что не ослышалась.

Заиграл военный марш; я развязала платок на голове. Идти в церковь уже не было смысла. Не успела я сложить платок, как вырубили электричество. Я вздохнула: отключение могло продлиться несколько часов и дней, предсказать, когда электричество снова появится, было невозможно.

Я отнесла Сесана наверх и попыталась снять его бабочку. Он недовольно закричал, и Акин проснулся.

— Что с ним?

Я отпустила Сесана. Тот подбежал к отцу и встал с его стороны кровати.

— Ты разве не пошла в церковь? — Он прищурился и посмотрел на часы. — Уже почти девять.

— Бабангиду свергли, — сказала я. — Военный переворот.

Акин вскочил и сел на кровати.

— Серьезно?

— По радио передавали, а потом отрубилось электричество.

— Говорил же я Дотуну, что его свергнут! Мутное это дело, с Деле Гивой. — Он опустил стопы на пол. — Невозможно доказать, что это Бабангида, но все это понимают. И разве он не обещал в этом году устроить выборы и восстановить демократию? И где эта демократия?

— Новые говорят то же самое: мол, если бы они его не свергли, он до конца жизни был бы президентом.

— В Нигерии это невозможно. — Акин встал, а Сесан обнял его за ногу. — Это не какая-то там банановая республика.

— Но кое-что показалось мне странным. — Я подошла к Акину и взяла Сесана за руку; малыш хныкал, пока я снимала с него рубашку. — Что несколько северных штатов выходят из федерации. Сокото, Борно, Кано — других не помню, но их было больше.

— Серьезно?

— Я не поняла. Это же невозможно, так?

Зазвонил телефон. Мы подскочили. После переворота телефон обычно отключался на весь день, мы это уже проходили. Акин снял трубку. Я прислушивалась к его словам и пыталась додумать, что говорила его сестра. Они общались недолго; Акин заверил ее, что в городе нет беспорядков и у нас все хорошо. Как только он опустил трубку, телефон снова зазвонил. Это была Аджоке, жена Дотуна.

— Просит нас помолиться, — сказал Акин, закончив разговор. — В Лагосе стычки. С улицы слышны выстрелы.

— Господи, у нее же дети. Они целы?

— Да, но она боится. Стреляют громко. — Акин прижал ладонь ко лбу. — Думаю, с ними все будет в порядке. Вряд ли они станут стрелять в гражданских.

Я села на кровать, представив Аджоке с детьми, в страхе забившихся в угол.

— Да поможет им Бог.

— Если они все еще сопротивляются, Бабангида никуда не уйдет.

— Скажи Дотуну, что Аджоке звонила.

— Да, сейчас. — Он усадил Сесана на спину, и они вышли из спальни.

— На кухне завтрак, — крикнула я вслед. — Я сделала мойн-мойн[29].

Я осталась в спальне, тревожась о том, что ждет нас в ближайшие несколько дней. Чем больше я об этом думала, тем сильнее надеялась, что Бабангида удержит власть: не потому, что мне нравилось, как он правил страной, а потому, что свой черт ближе. Если к власти придут очередные военные и отделят северные штаты, не пройдет и нескольких недель, как опять начнется гражданская война.

Акин что-то крикнул, и я вышла на лестницу.

— Что ты сказал?

— Дотун привез с собой радиоприемник, — сказал он. — Он не может его найти. — Акин стоял в центре гостиной; Сесан сидел у него на плечах и пытался дотянуться до потолка.

Я спустилась. Дотун, как обычно, копался и никак не мог найти приемник и батарейки нужного размера. Когда он наконец его включил, на всех каналах играла инструментальная музыка, то есть ничего еще не выяснилось и никто не решался возобновить обычное вещание. Дотун выбрал радиостанцию с классической музыкой. Мы сидели молча, слушали музыку и ждали новостей. Внезапно музыка затихла, и я решила, что сели батарейки, но потом раздалось потрескивание, и мы услышали обращение:

Говорит генерал-лейтенант Ганди Тола Зидон. Сообщаю, что восстание подавлено. Сохраняйте спокойствие и ждите дальнейших объявлений. Спасибо.

Дотун позвонил Аджоке и детям и поговорил с ними. Потом мы продолжили слушать радио, пока не сели батарейки. Последовали новые объявления, речи и передачи, и мы узнали, что пролилась кровь, но в стране ничего не изменилось.

Ийя Болу теперь платила мне за аренду. Когда я выкупила здание, она решила не закрывать салон, и в первый день месяца ее муж исправно вносил плату. У нее почти не было клиенток, и без помощи мужа она не смогла бы позволить себе аренду. Но закрывать салон она не хотела.

— Не могу же я просто сидеть дома, — говорила она, когда я предлагала ей расстаться с убыточным предприятием. — Позволь мне просыпаться и приходить сюда, пока я не найду другую работу.

Она по-прежнему все время просиживала у меня, и я даже стала запрещать клиенткам садиться в ее кресло, а про себя называла его «креслом Ийи Болу». Днем ее дочки приходили из школы, обедали в ее салоне и там же делали уроки. Если заходили ко мне, она всякий раз прогоняла их одними и теми же словами: «Идите читайте книжки».

— Эта Болу станет врачом с Божьей помощью, — говорила Ийя Болу, когда ее дети недовольно выходили в коридор.

Мои клиенты обычно говорили «аминь», когда Болу с сестрами скрывались за дверью. Но однажды моя постоянная клиентка тетя Садия вместо «аминь» рассмеялась, когда Ийя Болу в очередной раз выпроводила дочь и заявила, что та станет врачом.

— Чего смеешься? — нахохлилась Ийя Болу. — Что смешного?

Я снимала тете Садии наращенные локоны и острым лезвием отрезала нити, на которых держались длинные искусственные кудри. Глядя в зеркало, она ответила:

— Твоя желтокожая дочь? Ты что, не видишь? Скоро она станет красоткой. Думаешь, парни оставят ее в покое?

Она произнесла слово «красотка», будто речь шла о дурной привычке Болу, о чем-то, граничившем с преступным поведением, за что однажды девочка должна была понести наказание по справедливости.

Ийя Болу подошла и встала рядом со мной, раскинув руки.

— И что же теперь, если Болу красива, ей и читать нельзя? Нельзя пойти в университет?

Тетя Садия улыбнулась, глядя в зеркало.

— Скоро ее груди нальются, как сладкие апельсины, и у всех мужчин при виде нее будет стоять солдатиком. Вот увидишь, скоро она забеременеет. Тогда поймешь, о чем я говорю.

— Боже упаси, только не моя дочь. — Ийя Болу наклонилась к тете Садии и повысила голос: — Моя дочь пойдет в университет.

Я смотрела на тетю Садию и ждала, что та извинится или скажет что-нибудь, чтобы успокоить Ийю Болу. Но та молчала.

— Ничто не мешает девушке быть красивой и учиться, — наконец проговорила я и похлопала Ийю Болу по плечу. Я закончила снимать кудри и подозвала стилистку, чтобы та расплела тете Садии косички.

Я подошла к углу салона, где Сесан спал в колыбельке, взяла его ручку и несколько секунд ее подержала, ощущая успокаивающий ритм его пульса.

— Я просто говорю, что никто не устоит перед солдатиками. Вот даже ты, ее мать, не родила бы ее, если бы устояла. — Тетя Садия развернулась вместе с креслом и улыбнулась Ийе Болу. Других извинений от нее было не дождаться.

Ийя Болу покачала головой:

— Моя дочь станет врачом. После этого может развлекаться с солдатиками сколько душе угодно.

— Что ж, тогда пусть становится врачом прежде, чем солдатики до нее доберутся. Впрочем, если они доберутся до нее сначала, а потом она станет врачом, мир не рухнет. — Тетя Садия рассмеялась и хлопнула Ийю Болу по руке. — Слава богу, эти солдатики не убивают.

Ийя Болу расхохоталась.

— Если бы эти солдатики убивали, кое-кто из нас давно бы умер. Слава богу, что пестик не убивает ступку. Иначе как мы смогли бы наслаждаться чудесным толченым ямсом?

— Наш Господь велик, Ийя Болу. Знаешь, когда солдатик спит, весь такой мягкий, он совсем не вызывает уважения. Но когда он встает, — тетя Садия встала и вытянулась по швам, показывая, как он встает, — и твердеет — вот так, — я благодарю Господа, что сделал его таким.

Ийя Болу захлопала в ладоши.

— За эту твердость мы ценим его и уважаем, о джаре.

— Ну не правда ли? — Тетя Садия села. — Что делать с мягким пестиком? Он даже ямс толочь не может.

От этих разговоров мне стало не по себе. Я вспомнила прошлый раз, когда мы с Акином занимались сексом, и захотела расспросить об этом тетю Садию. Мне казалось, что она похлопает меня по руке и ответит прямо. Но я закусила губу; я была не из тех, кто обсуждает свою личную жизнь с женщинами в парикмахерской.

Стилистка расплела тете Садии косы. Я подошла и расчесала ей волосы.

— Что вам сегодня сделать? — спросила я.

— Мадам, почему у вас такое лицо? Вас не кормили ночным толченым ямсом?

— Не обращай на нее внимания — вечно она строит из себя невинность. Но все она умеет, и вот доказательство. — Ийя Болу кивнула на колыбельку Сесана.

— Мадам, какую прическу вам сделать? — повторила я.

Тетя Садия пристально на меня посмотрела, по-прежнему улыбаясь краешком губ. Я занервничала под ее взглядом и испугалась, что она и дальше будет говорить о сексе.

— Ладно, — сказала она, — сделай локоны и зачеши все назад.

Я начала намазывать ее волосы помадой, радуясь, что она сменила тему. Перебирая мягкие пряди ее волос, постаралась не думать о вопросах, которые хотела задать.

Я разделяла волосы на пряди, а она улыбалась мне в зеркале.

— Знаю я таких, как ты. Строят из себя Деву Марию, а за закрытой дверью спальни вспыхивают огнем.

Я закусила нижнюю губу и ничего не ответила.