Землетрясение в Нью-Джерси:
У девушек дрожали перси,
Посуда прыгала, как блохи,
А стены издавали охи,
И крышкой «ыя-ыя-ыя-хоп»
Зубастый шел ко мне лаптоп.
И со второго этажа
Бежал я, мысля и дрожа
(Поскольку мыслящий тростник
К землетрясеньям не привык).
Горе тебе, Вавилон, город крепкий.
Это эссе было написано мною в один присест в состоянии глубокой растерянности, вызванной наложением целого ряда печальных обстоятельств. Оно посвящено любопытному историческому случаю газетного изображения растерянного и одержимого страхом приморского городка, находящегося приблизительно в ста милях от места, где я сейчас проживаю.
Я хотел бы заключить свою книгу этим эссе в знак братского поучения моим друзьям, коллегам и читателям. Конечно, не мне, страждущему чувством глубокого осознания собственного несовершенства, произносить такие речи, но, честное слово, друзья, коллеги и читатели, — оторопь берет, какие страшилища подымаются изнутри нашей обыденной жизни на исторических поворотах. Может быть, моя книга подействует сколько-нибудь на тех из вас, которые до сих пор еще считают нашу комментаторскую науку бесполезной игрушкою и не осознает хотя бы отчасти ее строгую тайну и глубочайшую небесную музыку. Соотечественники, я к вам пишу из моего не такого уж и прекрасного далека.
За пару месяцев до начавшейся пандемии я просматривал в Нью-йоркской публичной библиотеке старую эмигрантскую газету «Русский голос». Случайно мне попалась на глаза маленькая заметка от 5 декабря 1922 года с броским названием «ОБЕЗЬЯНА ОБНЯЛА ПОЧТМЕЙСТЕРШУ — ЗА НЕПРИЛИЧИЕ РАССТРЕЛЯНА. Бабилон. Лонг-Айланд». Я не смог удержаться и списал текст этой заметки:
Небольшая обезьяна, которая, как предполагают, и есть ужасное животное, терроризировавшее население этих мест несколько недель тому назад, была вчера безжалостно расстреляна, после того как осмелилась обнять местную почтмейстершу. Госпожа Повелл, жена почтмейстера, не искала встречи с обезьянами. Она просто ехала в Копнаг купить козла. Ей сопутствовал Гарри Кингсман, козлиный эксперт, когда в тарантас вскочила обезьяна.
Подлое животное прямо бросилось на колени госпожи Повелл и принялось ее горячо обнимать. Ее попутчик, привыкший иметь дело с козлами, но ничего не знавший об обезьянах, растерялся, и только крик возмущенной почтмейстерши вывел его из столбняка. «Уберите ее! Уберите ее! Я умираю!» Мистер Кингсман, как рыцарю и следует, схватил обезьяну за хвост и отшвырнул в кусты на край дороги. В этот момент из-за кустов появился охотник, всадившийся весь заряд своего ружья в обезьяну, оскорбившую почтмейстершу. Затем он принес труп обезьяны к ногам г-жи Повелл и скромно удалился, не сказав даже своего имени.
Почтмейстерша вернулась домой с дохлой обезьяной и живым козлом.
Оказалось, что эта история о покушении обезьяны на почтмейстершу, опубликованная в русской эмигрантской газете, — лишь верхушка целого айсберга сообщений американской прессы об удивительной череде событий, случившихся в начале ноября 1922 года в городке Бабилон (Вавилон), расположенном у самого океана на Лонг-Айленде в 37 милях к востоку от Нью-Йорка, — популярном в первой четверти XX века месте отдыха нью-йоркцев, окруженном богатыми фермерскими хозяйствами.
Все началось 2 ноября этого года, когда нью-йоркские газеты сообщили о нападении огромного дикого бабуина, поселившегося в заброшенном трехэтажном особняке у самого берега океана, на пятнадцатилетнего сына смотрителя поместья. Подростка спасла верная собака по имени Вильгельм Телль, которая смело бросилась на гигантского примата и спугнула его. Газеты поместили несколько интервью с жертвой нападения, который немного путался в показаниях относительно размера бабуина. Публикации сопровождались рисунками, изображавшими момент нападения.
Согласно газетным сообщениям, к середине ноября чувство страха и глубокой растерянности («profound confusion») охватило уже весь Лонг-Айленд и быстро перешло на побережье южного Нью-Джерси. Распространились многочисленные слухи, вскоре достигшие Питсбурга, Чикаго, Хьюстона, Сан-Франциско, Анкориджа, а в декабре — Англии и Австралии. Одни источники заявляли, что пьяный бабуин бежал с корабля нелегальных торговцев ромом. Другие, что он убежал из артиллерийского полка, стоявшего лагерем неподалеку от заброшенной усадьбы. Третьи утверждали, что это была одна из обезьян, спасшихся после урагана, разрушившего зверинец в соседней деревне Амитвиль (той самой, которая прославится в 1970-е годы таинственными паранормальные явлениями, известными по книгам и фильмам под именем «амитвильского ужаса»). Четвертые, что бабуин бежал из цирка или магазина зверей — причем, настаивали, это это был тот самый нью-йоркский бабуин, который в августе, как писала NYT, устроил погром в гостинице в Челси, а затем залез на шпиль Пресвитерианской церкви на 7-й авеню, спасаясь от полиции (по другой версии, это была известная цирковая актриса, бабуинка Бетти Снуккум, набедокурившая в июле месяце в магазине сигар и ресторане на Кони-Айленд и даже травмировавшая одного полицейского брошенным в него франкфуртером). Пятые, что этот бабуин — это на самом деле незаконный иммигрант, больной испанской болезнью. Шестые, что это русский большевик, причем некоторые особо консервативные жители винили президента Уоррена Гардинга, освободившего в 1921 году политических заключенных и не сумевшего усилить контроль за иммигрантами.
Очень скоро стали говорить о том, что бабуинов несколько, много, и их видели в разных местах одновременно. В конце ноября газеты сообщали об эпидемии бабуинов, охватившей весь остров («the epidemic of monkeys which seems to have overspread Long Island»). Почти сразу вспомнили «Убийство на улице Морг» Эдгара По, также генетически связанное с газетной историей 1834 года о сбежавшем бабуине. Люди боялись выходить из дома. Отцы семейств держали оружие наготове. Некоторые обыватели раньше времени написали завещания. Узнав, что бабуины охотятся на кур, отдельные хозяйки забили своих, чтобы те не пропали даром и не привлекли к себе стада диких обезьян. Какой-то полубезумный учитель танцев с побережья заявил, что готов за умеренную плату научить желающих специальному индейскому танцу, отпугивающему злых приматов. Были организованы отряды самообороны, которым противостояла небольшая, но самоотверженная группа защитников из «Society for the Prevention of Cruelty to Animals». Президент нью-йоркского отделения этого общества Мэрилин (Линн) Уитни (вдова миллионера) заявила, что несчастное животное сбежало из одного местного частного зоопарка, где оно подвергалось (в числе других зверей) пыткам владельца, известного под именем Джо Потрошитель и торговавшего на черном рынке гландами бабуинов, необходимых для бактериологических исследований («bacteriologists supplying the glands are making special preparations for hosing and feeding the baboon herd when it arrives»). Новая хозяйка пустой усадьбы, где якобы поселился бабуин, дала интервью «New York Times», в котором публично потребовала от продавцов (или штата) возвращения денег, потому что не покупала дом с диким заразным животным. Местный священник напугал паству, заявив, что это вырвался на свободу зверь с большой буквы. Популярный журналист из «Evening Star», призывавший своих читателей к осторожности, потерял популярность, после того, как был раскритикован местным дружинником, увидившим его безрассудно гуляющим с собакой в окрестностях страшной усадьбы. Наконец, мэр Вавилона призвал горожан не верить слухам и ввел чрезвычайное положение. «Никогда, никогда еще, — писала местная газета „The Babylon Beacon“, — жители нашего счастливого города не были столь растеряны („bewildered“), напуганы и измучены затянувшимся ожиданием развязки».
В январе 1923 года газеты сообщили, что бабуина убили. Но вскоре он возник вновь, правда, уже в виде небольшой обезьянки, набросившейся на жену местного почтальона. Ее, как мы уже знаем, тоже убили. Но бабуин опять вернулся. На протяжении всей этой эпопеи высказывалась и скептическая точка зрения, что бабуина вообще не было, а имела место веселая мистификация, вышитая по канве рассказа Эдгара По, с примесью Киплинга и Стивенсона:
Место действия удивительно. Темный лес, сумерки, мальчик, бабуин, падающий с дерева, визг, потасовка, собака, укус и бегство. Только вот эту вавилонскую загадку не разрешить и Эдгару По. Откуда пришло это животное и зачем оно нужно было бутлегерам? На кой черт они оставили его на угрюмом берегу залива? Куда оно бежало, спасаясь от преследований ошалевших дружинников? А не может ли быть, что в этом случае мы имеем дело не с животным, а с человеком, в космосе которого (говоря словами Киплинга) «было слишком много эго» и который шутки ради сыграл роль пьяного бабуина контрабандистов?
Впрочем, бабуиноскептики, если верить прессе, авторитетом у напуганных обывателей не пользовались. К счастью, весной паника постепенно сошла на нет. Но в 1930-е годы в Вавилоне еще как минимум два раза возникали волны слухов о бродячих бабуинах, атаковавших детей и женщин (истории о таинственных антропоидах с гигантскими ступнями описаны в книге Лорена Коулмена «Monsters of New Jersey: Mysterious Creatures in the Garden State»; до сих пор старожилы рассказывают страшилки о чудищах в местных лесах, якобы оставшихся там после закрытия цирковой антрепризы Барнума).
Я не фольклорист и объяснить с этнографической или антропологической точки зрения бабуинофобию, вызвавшую бурный всплеск эмоций и парализовавшую, если верить газетам, общественную жизнь Вавилона и его окрестностей, не могу. Меня эта внешне анекдотическая история интересует как культурный текст, сотканный в газетах начала 1920-х годов из нескольких симптоматичных разнохарактерных источников, отражающих (пародирующих?) в своей совокупности важную для американского общества мифологическую тему «сбежавшего примата», преследующего ребенка или женщину (известны разные модификации этой темы, в том числе и «позитивные», — представленные в печатавшихся тогда в газетах детских сказках с картинками о бабуинчиках или, скажем, в «Тарзане»). Обычно эту тему связывают с расистскими фобиями, но история о вавилонском бабуине, как я постараюсь показать далее, отражает не столько расовые, сколько общие социально-метафизические страхи начала 1920-х годов — вторжение дикой и чужеродной силы, вырвавшейся из-под (научного, полицейского, общественного) контроля и угрожающей устоявшимся нормам жизни маленького добропорядочного комьюнити в период стабилизации после окончания Первой мировой войны и эпидемии испанского гриппа.
Совершенно очевидно, что текстуально и визуально почва для вавилонского ужаса была подготовлена загодя. Прежде всего, обращает на себя внимание целый кластер сенсационных газетных сообщений летом 1922 года о сбежавших животных (чаще всего приматов), терроризировавших население больших городов (следует заметить, что в 1920-е годы экзотические животные были в большой моде). Накануне вавилонской драмы в синема и театрах были представлены фильмы и пьесы об обезьянах-преступниках, восходящие к рассказу Эдгара По (экранизированному в первый раз в 1914), научно-фантастическому роману «Остров доктора Моро» Герберта Уэллса (там, кстати есть, и образ обезьяно-козла) и французскому немому фильму «Balaoo the Demon Baboon» (1913). Реклама этих фильмов и спектаклей (среди последних выделяется пьеса Юджина О’Нила «The Hairy Ape») с изображением гигантских ужасающих обезьян печаталась в газетах и развешивалась на рекламных столбах.
Летом 1922 года газеты рассказали о показательном, как мы увидим далее, инциденте, произошедшем на студии, ставившей триллер «Go Get It» о новом Франкенштейне — горилле с человеческими мозгами. Однажды из костюмерной выскочила огромная свирепая обезьяна, каждый волосатый дюйм тела которой излучал ужас («whose fiendish exterior radiated horror from every inch of its hairy body»). Обезьяна ворвалась в офис директора студии. Мужчины схватились за оружие. Женщины попадали в обморок. Один их механиков бросился навстречу зверю с топором. «Сюрприз!» — вдруг сказало чудовище, оказавшееся известным актером «Быком» Монтана, не только надевшем костюм обезьяны, но и вошедшем в ее образ, который он изучал в местном зоопарке…
Не менее примечательной была и публикация всего за несколько дней до бабилонских событий рассказа Р. Киплинга об орангутанге Бими, убившем из ревности хозяина. Наконец (и главное!), к началу 1920-х годов приматологическое воображение американских обывателей было хорошо обработано политической пропагандой о «красной угрозе»: в газетах на протяжении нескольких лет вспоминали апокалиптические предсказания британского военного министра Уинстона Черчилля о нашествии «орд красных свирепых бабуинов» с волосатыми лапами под предводительством «the twin baboons, Lenine and Trotsky». «Россия, — говорил Черчилль, — быстро превращается большевиками в животное царство варварства. <…> Цивилизация полностью уничтожается на огромных территориях, в то время как большевики прыгают и скачут, как армия свирепых бабуинов, среди развалин городов и трупов их жертв»[1084] (эта антибольшевистская топика преломилась в двусмысленной пьесе Льва Лунца о нашествии армии обезьян в начале Гражданской войны в России).
Кстати сказать, в ноябре 1922 года большевики вплотную доскакали до морских границ Америки, аннекcировав марионеточную Дальневосточную республику, после того как ее «освободили» в конце октября красные отряды народно-революционной армии.
Очень похоже, что именно русская угроза и стала мифогенным триггером cенсационной газетной истории о вавилонском бабуине, угрожающем мирной жизни зажиточной добропорядочной Америки, где даже козлиный эксперт ведет себя как мужественный рыцарь, защищающий честь клиентки от посягательства зверя. Для возникновения этой истории в ноябре 1922 года достаточно было всего одной искры.
Замечательно, что первое сообщение об инциденте с обезьяной появилось через день после празднования Хэллоуина (один из скептически настроенных журналистов обратил внимание на это хронологическое совпадение). Кстати cказать, в печатавшейся тогда рекламе костюмов нам удалось найти и описание костюма обезьяны. Вполне возможно, что кто-то из местных озорников появился в таком костюме и напугал подростка (или последний сам придумал эту историю, единственным свидетелем которой был его верный, но не владевший английским языком пес).
В любом случае перед нами своего рода газетная драма-маскарад, разыгрывающая в стереотипных для массового сознания образах горячие темы дня.
Подведу итоги. Реконструированная выше «hairy tale», представляющая собой настоящий дайджест американских общественных увлечений и страхов конца 1910 — начала 1920-х годов и напоминающая по своему характеру фантасмагории слухов в романах Гоголя и Булгакова, говорит сразу о нескольких культурных проблемах: о страхе перед дикими пришельцами (повторим, что под последними здесь скорее понимаются русские большевики и иммигранты с востока, а не традиционные для расистской мифологии афроамериканцы), о газетной («желтой») развлекательной сенсационности, о механизме порождения и циркуляции «городских» слухов и мистификациий.
Она также свидетельствует о специфической эмоции, которую я бы назвал медийно сконструированной (индуцированной) растерянностью, характерной для современного мира с начала 1920-х годов. Ощущение неидентифицируемой внешней угрозы со стороны дикого, чужого, варварского начала рождается в результате одновременного «синергического» наложения разнородных информационных и развлекательных потоков-«раздражителей» даже при отсутствии реального повода. В этой связи можно сказать, что газетный бабуин не просто делается из газетных уток, но материализуется в воображении читателей из смешения многочисленных противоречивых дискретных сенсационных сообщений, политических выступлений, канонических литературных текстов, научно-популярной информации, фильмов, спектаклей, рекламных изображений, комиксов и карикатур. В свою очередь растиражированная по всему англоязычному миру история о маленьком растерянном и напуганном бабуинском Бабилоне (очевидная фонетическая игра, как в детской скороговорке) иронически и символически напоминает о том, древнем и обреченном городе (в нашем случае Бабилон как метонимия разрываемого информационными потоками человеческого сообщества). Показательно, что в 1920-е и 1930-е годы эта мифологическая история становится материалом для художественной переработки. В числе ее отголосков мы можем назвать очаровательную абсурдистскую сказку Карла Сэндберга «Как три диких вавилонских бабуина ушли в дождь, поедая бутерброды» (1923) и — в виде кульминации — вышедший на экраны в 1931 году один из самых знаменитых фильмов XX века о вывезенной в Нью-Йорк гигантской обезьяне, взобравшейся с похищенной красавицей на верхушку высочайшей башни тогдашнего мира. Но это уже совершенно иная история в ином историческом контексте.
И последнее. У недоверчивого читателя вполне может возникнуть ощущение, что эта эпопея была только информационным шумом, шуткой создавших образ растерянного сообщества газетчиков — американских собратьев великих комбинаторов Ильфа и Петрова, — а сам реальный добропорядочный Б/Вавилон все эти месяцы спал спокойно и посмеивался над бесплат-ной общенациональной рекламой. Нет, не шутка и не пародия. Буквально в последний день до закрытия на карантин бабилонского City Hall мне прислали копию завещания упоминавшейся в начале моего рассказа почтмейстерши Летиции Пауэлл, умершей в 1956 году. В списке завещанных ею внуку Гарри Клинсману Пауэллу (уехавшему в СССР в 1930 году и сгинувшему в застенках НКВД) предметов мы находим чучело marmoset (мартышки), чем-то напоминающей лесного кабиаса.
Конечно, у страха глаза велики да отступать некуда.
Ыя-ыя-ыя-хоп и убешчур, дорогие читатели!