Представляя миру свой отчет, я не ставлю целью затевать дискуссию относительно подробностей произошедшего. Скорее, я просто хочу изложить все по порядку, начиная с сенсационной теории доктора Адамса, до драматической развязки, потрясшей мир. Поэтому я стремился избегать спорных вопросов и суждений, за исключением некоторых фактов, которые были общеизвестными в то время, ограничив мой отчет только тем, что я или видел, или сделал.
Но начать придется с доктора Адамса. Больше дюжины лет он был деканом Физического факультета в Северо-Восточном университете, где я скромно преподавал английский, и где его работа вознесла его на Олимп научной славы в избранной им отрасли знания. Хотя ему еще не было сорока, его открытия в атомной физике сделали ему имя, известное физикам в лабораториях и университетах всего мира. В Северо-Восточном университете он был, без сомнения, самым известным ученым, и в то же самое время, наименее любимым.
Высокий, мрачный, ироничный, с пронизывающим взглядом черных глаз, он вызывал подсознательный страх и отторжение у многих. Друзей, не считая Роулинза, его ассистента, у Адамса не было. Роулинз же был предан своему руководителю фанатично, пламенно и беззаветно. Думаю, впрочем, Роулинз его не столько любил, сколько благоговел перед его гением, сделав для себя из Адамса объект поклонения.
Адамс был дьявольски высокомерен, а его привычка смотреть на коллег как на пустое место, вызывала оторопь. Нам он откровенно не нравился, но в то же самое время, мы уважали его. Чрезвычайная, жестокая преданность науке заслуживала того уважения, а он был фанатиком. Большая часть его работы была непостижима для нас даже после восторженных объяснений Роулинза, но было понятно, что Адамс в очередной раз перевернет физику вверх тормашками.
Он продолжал линию Томсона и Резерфорда, исследуя атом, эту немыслимо мелкую частицу, которая когда-то считалась неделимой, но которая оказалась вихрем электронов, крутящихся вокруг положительно заряженного ядра. Это была самая загадочная, самая тонкая область научного знания — исследование структуры атома. Поскольку, хотя атомы никогда не могли наблюдаться даже в самый мощный из микроскопов человека, затаенная в них энергия была способна перевернуть мир.
В этой работе Адамс пошел далеко и был одним из общепризнанных корифеев. Он начал с того, что предложил возможность освободить электроны от власти ядра при помощи катодных лучей, а затем с их же помощью перестроить ядро. Он ожидал, что повторит успех Резерфорда, добившегося превращения элементов. Казалось, действительно, что он на пути к новым достижениям и известности, когда внезапно разразился теорией «взаимосвязанного атома».
Это случилось в конце апреля, и весь университет узнал о новой теории от Роулинза, который принимал участие в расчетах и экспериментах своего кумира. Его долгие и запутанные объяснения оказались слишком сложны для нас, и я изображал ужас, когда он начинал их, но несколько недель спустя монография Адамса была издана, и сенсация, которую она пробудила, возбудила в нас любопытство. Частично чтением монографии, текст которой был набит таким количеством формул, что я пропускал по нескольку десятков страниц, даже не надеясь понять, частично через нетерпеливые рассказы Роулинза мне удалось получить довольно ясное представление о теории. Теории, которая в течение приблизительно одной недели после публикации подняла бурю в стакане воды среди всех благонамеренных физиков.
В преамбуле Адамс сообщал, что его целью было пролить свет на чрезвычайно запутанные вопросы структуры атома.
Ставя перед собой эту цель, он собирался представить новую теорию истинной структуры атома, революционную по отношению к общепринятым физическим теориям. Он начал, указав, что объем пустого пространства между орбитами электронов в каждом атоме непропорционально велик. Планеты, которые кружатся вокруг нашего Солнца, действительно, расположены друг к другу плотнее, нежели электроны в атоме. Этот факт и стал отправной точкой для теории Адамса.
Во время экспериментов прошлых нескольких месяцев, — написал он, — которые прежде всего касались исследования движения электронов атома, мы обнаружили потрясающий факт. Вы знаете, что ученые и писатели не раз предполагали, что возможно существование иного типа материи, формирующей мир, пронизывающий наш мир, но никак с ним не взаимодействующий. Это предложение было сделано много раз, но без основания, так как сложно было предположить, из чего могла бы состоять подобная материя. Ученые давно знали, тем не менее, что в электронных системах, которые являются нашими атомами, встречаются беспризорные электроны, электроны, которые вращаются в противоположном направлении к нашим электронам, хотя и вокруг тех же самых ядер. Между тем, как все планеты движутся вокруг Солнца в одном направлении, точно так же ведут себя и нормальные электроны в каждом атоме. Все же в наших атомах существуют эти беспризорные электроны, которые не принадлежат нашим собственным электронным системам, но вращаются в противоположном направлении.
Предположите, что в пределах Солнечной системы были бы планеты, которые вращались бы вокруг нашего солнца в противоположном направлении по отношению к нашему собственному. Что это означало бы? Это означало бы, что в нашей одной Вселенной будет две солнечные системы вместо одной, две солнечные системы, окружающие то же самое солнце, но полностью обособленно, и отличные друг от друга, две Солнечные системы, спутанные в одну, но разные. И это то, что я нашел, в атомах, электронных системах, нашего мира, нашей Вселенной. «Беспризорные» электроны, вращаясь вокруг ядер наших атомов, формируют иную материю, иной мир, находящийся там же, где и наш, но обратный нашему. Неизвестный нам, невидимый нами, этот иной мир кажется нам лишь набором странных электронов. В то же время наблюдатели в том, «обратном», мире аналогично рассматривают наш. Так же, как если бы были две противоположно вращающиеся солнечные системы, окружающие одно солнце, рассматривали бы друг друга лишь как набор астрономических аномалий.
Таким образом, есть два мира, наш и сплетенный с ним мир «обратных» электронов. И атом одного вида в одном мире мог бы проявляться атомом различного вида в другом, хотя их ядра были одни и те же. Два электрона, вращающиеся вокруг ядра в одном направлении, могли бы сформировать атом гелия в этом мире, но при наличии одного «обратного» электрона в «обратном» мире это будет атом водорода. Таким образом, мы могли бы иметь два полностью различных мира, две вселенные, сплетенные вместе, атом в пределах атома, и все же отделенных друг от друга сильнее, чем разные галактики в одной вселенной.
Но предположим, что мы способны поменять направление движения электронов в атомах, причем в обеих вселенных одновременно. Просто, остановив движение электронов, мы уничтожили бы оба атома немедленно. Изменяя же направление движения электронов на обратное, мы переместим наш атом гелия во взаимосвязанный с нашим «обратный» мир. Соответствующий же ему атом водорода из иной вселенной, мы переместим из «обратного» мира в наш. Если люди смогут управлять движениями электронов при помощи катодных лучей, например, то нет никакой причины, почему они не смогут когда-то управлять ими так, чтобы менять направление движения электронов в атомах. И когда они научатся этому, они будут в состоянии переместить любые атомы, любые вещества, между нашим и «обратным» мирами, смогут войти в тот мир по желанию.
Такова была суть теории Адамса. И теорию эту приняли в штыки, на теорию эту обрушился беспрецедентный шквал яростной критики. Ярость, я думаю, была усилена тем высокомерным безразличием, с которым Адамс всегда рассматривал большинство своих сторонников среди физиков, постепенно делая из них врагов. Даже и без врагов, столь радикальная теория вызвала бы шквал критики и цунами сомнений, но когда критики теории были почти единодушны в неприязни к ее автору, критика неизбежно переросла в травлю.
На идею взаимопереплетенных атомов, двух совершенно различных электронных систем, перемещающихся в противоположных направлениях у того же самого ядра, нападали и высмеивали ее все кому не лень, только несколько малоизвестных физиков признали, что это могло быть возможно.
Большинство коллег Адамса не снисходили даже до попыток опровержения дерзкой теории математическим или экспериментальным путем. Они просто поднимали идею Адамса на смех, высмеивая ее как абсурдную. Они признавали, что мнение Адамса о том, что беспризорные электроны занимают места между электронами атома, было правильно, но отрицали, что они формировали любую электронную систему, настаивая на поиске более правдоподобной гипотезы. Они потребовали, чтобы Адамс предъявил экспериментальное доказательство своей теории, которое он упомянул в своей монографии.
Наверное, ни одна теория со времен Коперника не подвергалась таким нападкам. Это был слишком хороший повод унизить публично высокомерного Адамса. Его враги не унимались, они продолжали требовать у него доказательства или отказа от теории. Сам Адамс, казалось, не уделял внимания критикам, не удостаивая их никаким ответом, но его взгляд и его выражение лица в те дни не предвещали оппонентам ничего хорошего. Я не могу отрицать небольшого удовлетворения наблюдением унижения саркастичного физика со стороны прочих ученых нашего университета, хотя все мы чувствовали, что процесс зашел слишком далеко. Но Роулинз был все еще на стороне своего кумира, и был полон веры, что последний докажет свою теорию, приведя неопровержимые доказательства.
— Он бросил все остальное и работает каждую ночь, — сказал мне Роулинз, когда мы покуривали трубки как-то раз вечером в моей комнате.
— Он продолжает заниматься той же самой работой, которая привела к его теории, и добьется успеха, хотя и перестал допускать меня к участию в своих опытах.
— Он должен быть столь же безумным, как и его теория, чтобы попытаться найти доказательство для этого бреда — хмыкнул я.
Роулинз покачал головой.
— Не знаю. Теория кажется дикой, но Адамс не из тех, что выдвигают скороспелые догадки. Теория основывалась на экспериментальных данных, которые действительно существуют, я помогал ему в экспериментах и знаю это.
Я рассмеялся.
— Нужно больше, чем несколько дополнительных электронов, проносящихся между обычными электронами, чтобы заставить меня полагать, что твердое вещество может сосуществовать в одном объеме с твердым веществом другого мира.
Большинство ученых в университете, безотносительно их научных достижений, имело такое же мнение, и стало очевидно, что положение Адамса становится с каждым днем все более неудобным. Мы услышали окольным путями, что почтенный Президент Попечительского Совета университета нанес дружественный визит Адамсу и убеждал его прекратить порочить наш университет, представив доказательства, если они есть, или отказавшись от своей гипотезы. Адамс ответил с ядовитой иронией, заявив спокойно, что не в его привычках тратить драгоценное время на то, чтобы убеждать идиотов в том, что сам он знал. К этому Адамс добавил, что репутация университета, равно как и чья либо репутация вообще, волнуют его мало, так как он физик, а не политик и не звезда эстрады.
Любой менее известный человек, говоря таким образом, гарантировал бы себе немедленное увольнение, и мы уже ожидали услышать об увольнении Адамса. Вопрос казался решенным, тем более что Адамс продолжал хранить высокомерное безразличие к разгорающемуся вокруг него скандалу. Все ждали грандиозного финала. Но Адамс сделал то, чего ни один из нас не ожидал. Он просто покинул университет.
Он исчез, скрылся в неизвестном направлении. Роулинз сообщил, что Адамс работал в своей лаборатории по ночам, но никто не видел, как физик покинул здание. Свет в лаборатории продолжал гореть, и посреди нее стоял любопытный сложный аппарат, назначения которого никто не смог понять. Примечательной деталью конструкции был большой диск из блестящего металла, приблизительно десяти футов в диаметре, лежащий на лабораторном полу, с подобным большим диском, прикрепленным к потолку на восемь футов непосредственно над первым диском, выше. Эти два диска были связаны с массой странных генераторов, катушек и выключателей. На диске, на полу лежала куча странной голубой глины или почвы, несколько дюймов высотой. Казалось странным, что Адамс покинул лабораторию, оставив все в таком беспорядке, но посещение его комнат раскрыло факт, что такой же хаос царил повсюду. Это было бегство, выбор труса, который он сделал, решили мы, и странное послание, которое он оставил президенту, не изменило нашего мнения.
Тот краткий документ казался запиской сумасшедшего. Он гласил:
Я покидаю университет и мое положение в мире людей по причинам, которые должны быть довольно ясными всем. Сделав одно из самых больших открытий, когда-либо сделанным человеком, я стал мишенью насмешек и пасквилей. Мир так называемой «науки» потребовал, чтобы я или отрекся от своей теории, или представил доказательство. Я не могу отречься от того, что я точно знаю. Но я могу представить и представлю доказательство, доказательство, которое даже этот неосведомленный и недоверчивый мир будет вынужден принять; доказательство, которое потрясет этот мир самодовольных кретинов!
После того как мы прочитали текст удивительного послания, у нас сложилось впечатление об Адамсе как о хвастливом ничтожестве, обманувшем самого себя и позорно бежавшем. Мнение это не было нигде заявлено официально, но быстро стало общепринятым, а на теорию Адамса стали смотреть как на лженаучное шарлатанство. Ни один из нас не знал, куда Адамс, возможно, отправился, и не один из нас, за исключением Роулинза, не интересовался этим вопросом. Непостижимый аппарат Адамса убрали, другой человек занял его место на кафедре, и через несколько недель все было тихим и безмятежным, как перед публикацией сумасшедшей теории Адамса.
Но вот, через месяц после загадочного бегства Адамса, Роулинз пришел ко мне вечером первого июня, сильно озабоченный чем-то, судя его лицу и манере поведения. Он принял близко к сердцу, больше чем любой из нас, всю историю с исчезновением Адамса, но своими мыслями ни с кем не делился. Этим вечером, как бы то ни было, после того как мы выкурили по паре трубок, он внезапно обратился ко мне с вопросом:
— Харкер, вы не задумывались над тем, куда отправился Адамс?
Я дернулся от неожиданности.
— Да ведь он уехал так неожиданно. Предполагаю, что он просто сбежал.
— Он уехал неожиданно, да, — согласился Роулинз. — Но куда? Все его имущество здесь. Никто вообще не видел, что он вышел из лаборатории, и хотя я навел справки, никто не получал известий о нем с той ночи.
Я был поражен.
— Но он, должно быть, уехал куда-нибудь, — промямлил я. — Что вы хотите сказать, Роулинз?
Мой компаньон на миг замолчал.
— Харкер, — наконец вновь заговорил он. — Я знал Адамса как себя и могу сказать: он не мог сбежать! Он работал днем и ночью, проводя эксперименты, работая, чтобы получить положительное доказательство своей теории, фактически доказать существование взаимосвязанного мира, перемещая вещество из мира в мир. И если его эксперименты были удачны, а я полагаю, что они были удачны, тогда он, возможно, просто поставил эксперимент на себе и переместил себя в тот взаимосвязанный мир.
— О господи, Роулинз! — воскликнул я. — Вы верите этому? Полагаете, что он был прав относительно взаимосвязанного мира, и вместо того, чтобы уехать той ночью, переместился в тот мир?
Он кивнул.
— Именно. Он вошел в лабораторию той ночью, Харкер, но никто никогда не видел, что он оставил ее. И если он оставил ее, то, должно быть, воспользовался тем большим аппаратом с диском, что он построил. Он переместил себя в мир, обратный нашему. Я изучил этот аппарат, и я теперь твердо знаю, что он был построен с этой целью, так как он проектирует от верхнего диска луч, подобный радиоактивным лучам, какими имел обыкновение ломать атомы Резерфорд. Луч, который останавливает движение электронов в любом веществе на нижнем диске и полностью изменяет направление их движения, заставляя их вращаться в противоположном направлении и в то же самое время полностью изменяя направление движения других электронов, другой электронной системы, перемещая вещество на диске во взаимосвязанный мир, а соответствующее ему в том мире вещество — в этот. Вы помните массу странной голубой глины, найденной на диске? Что если в обратном мире эта глина соответствует телу Адамса?
— Это кажется возможным! — воскликнул я, пораженный идеей. — И все же все это является слишком странным. Почему он захотел отправиться в тот мир, даже если мог? Почему бы не собрать критиков и не показать им перемещение, какого нибудь предмета для доказательства?
Роулинз покачал головой.
— Он был странным человеком, Харкер, мономаньяком до некоторой степени, как я думаю. Ему было мало признания его правоты, он жаждал мести. Я думаю, он отправился в тот взаимосвязанный мир исполненный гнева, он пошел туда, чтобы найти средство наказать наш мир, оказавшийся недостойным его гения. И я думаю, что вот доказательство того, что у него получилось, а наш мир ожидает неведомый Ужас!
Он достал из кармана несколько вырезок из газет и вручил их мне.
— Это появилось в «Нью-Йорке», около двух недель назад. Интересно, увидите ли вы то, что увидел я.
Я взял заметку. Она была не больше чем несколько дюймов в длину, очевидно краткая телеграмма.
Парамарибо, голландская Гвиана, 26 мая. Чиновники почтового офиса сообщают, что интенсивное волнение охватило несколько племен аборигенов. Туземцы утверждают, что небольшой холм, лежащий на расстоянии в несколько миль от их главной деревни, внезапно исчез несколько ночей назад. На виду у всей деревни, без землетрясения или волнения любого вида, он заменился круглым участком синеватой почвы. Интенсивная паника пронеслась по всем соседним племенам в результате этой истории.
Считается, что основа этого рассказа — оползень или землетрясение, преувеличенные дикарским суеверием, хотя никакие такие беспорядки не были замечены здесь ранее.
Я недоумевающе поднял взгляд на Роулинза.
— Не вижу никакой связи, — сказал я.
— Я тоже, сначала не увидел. Но прочитайте дальше.
Второй обрывок газеты, который он вручил мне, был несколько более длинным, чем первый, датировался несколькими днями спустя и был, очевидно, написан в шутливой манере неким юмористом-репортером. Заголовок гласил:
Нью-Йорк, 29 мая. Лавры Барона Мюнхгаузена как Рассказчика Самых Правдивых Историй по праву переходят ныне к Роберту Симмсу и Э. Райли, первому помощнику и радиооператору с сухогруза Чероки», который прибыл сюда из Гамбурга вчера утром.
Эти два отчаянных морехода клянутся в правдивости своей истории, хотя их товарищи по плаванию относят все это к влиянию лунного света на этиловый спирт, растворенный в крови. Это произошло, как говорят, ночью 26-го, когда «Чероки» был все еще в нескольких сотнях миль к востоку от Нью-Йорка. К помощнику на мостике той ночью присоединился Райли. Оба отрицают, что баловались крепкими напитками, и утверждают, что они оба созерцали залитое лунным светом море, когда ЭТО произошло.
И Симмс и Райли скорее смущены, к сожалению, относительно того, что действительно происходило, но основа их рассказа такова. Внезапно, в море в нескольких сотнях ярдов от судна, большой круглый участок воды, казалось, исчез, резко, без шума и всплеска, и был заменен в тот же самый момент кругом твердой почвы того же самого размера, который колебался на водах мгновение, как плавучий остров, и затем погрузился в пучину. Все это произошло так быстро, они утверждают, что у них не было времени вызывать любого из их товарищей по плаванию.
Ни один из этих двух мужчин не утверждает, что запомнил координаты места, где таинственный остров появился так быстро и спокойно, и поскольку они утверждают, что его не было там мгновением раньше, то, очевидно, это был живой, ныряющий остров, всплывший подышать. Поскольку остальная часть команды не видела ничего, однако, вероятно, что на мгновение появившийся остров будет проигнорирован географами. Когда мы спросили мнение об этом происшествии у капитана Мартина Кэппена, командира Чероки», он заявил: «Единственное, в чем я уверен, это в том, что шнапс в Гамбурге забористый». С мнением капитана Кэппена в целом очень, вероятно, согласится весь здравомыслящий мир».
Я задумался. Роулинз протянул мне еще одну заметку. Это было краткое сообщение из небольшого городка в Айове:
Горлэнд, Айова, 29 мая. Дж. Н. Аеркэн, фермер, проживающий приблизительно в шести милях к югу от города, сообщил о странном изменении почвы. Он заявляет, что день назад обнаружил, что кусок пастбища на его ферме, акров десять площадью, превратился в площадку круглой формы из голубой глины. Форма загадочного участка наводит на мысль о некоем провале или оползне. Соседи, однако, утверждают, что это невозможно, так как уже несколько недель в окрестностях не было никаких дождей.
Роулинз и я уставились друг на друга. Мой мозг скрежетал и плавился, пытаясь осмыслить невероятное. Наконец голос Роулинза прервал паузу:
— Вы видите подобие этих трех случаев, Харкер? В каждом случае круг голубого вещества появлялся ниоткуда, заменяя собой холм, воду океана, луг, круг странного синего вещества, синей глины, какую мы нашли в лаборатории. И это может означать одно: Адамс переместил себя во взаимосвязанный, «обратный» мир и теперь, используя тот же самый принцип, перемещает куски нашего мира в тот, от Гвианы и до Атлантики и Айовы.
— Но зачем? — Я спросил, и его лицо стало серьезным.
— Я думаю, что могу предположить, почему, — сказал он, медленно. — Адамс отправился в тот мир, безумный, жаждущий мести. Теперь он в состоянии, очевидно, переместить большие объемы вещества из мира в мир, по желанию. Я думаю, что эти первые перемещения — всего лишь тесты. Так как они были успешны, час его мести близок. И эта месть… Каково это будет? Города и миллионы людей будут выброшены в тот мир? Моря того мира, возможно, перемещенные в этот, и выпущенные, чтобы утопить человечество? Странные животные, странные существа, посланные в наш мир, чтобы разрушать и убивать?
Я попытался отстраниться от этого ужасного видения.
— Но что мы можем сделать? — воскликнул я. Глаза Роулинза зажглись решимостью.
— Есть всего лишь одна вещь, которую мы можем сделать. У нас есть аппарат Адамса для перехода между мирами. Используя его, мы можем отправиться туда, Харкер, можем последовать за ним в тот взаимосвязанный мир и, если потребуется, разрушить его планы, прежде чем он успеет навредить нашему миру. Другие не поверили бы мне, но в вас я не ошибся, Харкер. В тот взаимосвязанный, «обратный» мир пошел Адамс, и мы должны пойти туда за ним!
Я замер, ошеломленный предложением Роулинза. Ситуация казалась настолько фантастической, настолько невероятной, но все же я знал, что это было правдой; что в том неизвестном мире, сплетенном с нашим, мстительный Адамс начал смертельную работу, готовясь наказывать и покарать Человечество за то, что оно не оценило его гений. Преследовать его, врываться в тот мир, такой близкий и все же бесконечно далекий, пересечь обширную пропасть, которая отделила электрон от электрона, и погрузиться в новый, странный мир, было авантюрой, ужасной в ее безрассудстве. Но мой мозг ясно сознавал, что Роулинз был прав, что мы вдвоем должны следовать за Адамсом и найти его прежде, чем он сможет закончить свою месть. Я поднялся и протянул моему другу руку.
— Мы сделаем это. И если Бог даст, вовремя.
Последующие дни остались в моей памяти, как запутанный период быстрых приготовлений, многие из которых были непостижимы для меня. Роулинз исследовал аппарат и сумел переместить его в небольшую комнату, которая была его частной лабораторией, где мы провели дальнейшее исследование этой машины. Труднее всего было разобраться в хитросплетении проводов и переключателей, которое Адамс разработал, но когда мы, наконец, разобрались, управление оказалось проще простого. Мы поместили камень на нижний диск, для теста, и стремительно нажали длинный рычаг. Сразу же ослепительный поток белого света пролился вниз из верхнего диска на камень, и немедленно камень исчез, а на его месте лежала кучка синей глины и несколько синих камешков. Это было соответствующим веществом «обратного» мира, взаимосвязанного с нашим собственным, веществом, чьи ядра атомов были теми же, что и у камня в нашем мире, а электроны иными. Как Роулинз указал, было очень важно то, чтобы луч был включен на полной интенсивности, чтобы поменять электроны. Более слабая интенсивность луча вызвала бы просто остановку электронов и уничтожение вещества в обоих мирах.
Мы были удовлетворены этим тестом и сразу принялись за работу, создавая дубликат аппарата перемещения, чтобы мы могли взять этот аппарат с собой во взаимосвязанный мир и иметь средство возвращения по желанию. Это было непросто, в конструкции машины Адамса не мог разобраться даже Роулинз, не говоря уже обо мне. Наконец, второй аппарат был готов, и после проведения удачного пробного теста, мы компактно упаковали его, насколько возможно, и начали торопливо собирать остатки нашего снаряжения.
Грубая походная одежда, крупнокалиберные автоматические пистолеты и упаковка таблеток пищевых концентратов были главными пунктами в нашем списке снаряжения, и мы потратили только несколько дней на сборку этого списка и завершение наших последних приготовлений. И вот, в конце июня мы, наконец, завершили сборы и были готовы к прыжку в неизвестность. Мы никого не стали просвещать относительно наших планов, зная хорошо, что превратимся в посмешище, едва только намекнем о сути наших планов. Мы сообщили, что мы уезжаем на каникулы, и с тех пор мы переселились в небольшую лабораторию Роулинза, где размещался аппарат, чтобы наш странный отъезд или отсутствие не были замечены.
Наконец все наши приготовления были закончены, и все было готово к нашей авантюре. Мы решили отправиться ночью. Мы тихо шли через университетский городок тем вечером, к большому серому каменному строению, в котором разместилась наша небольшая лаборатория, и то, что мы собирались сделать, казалась совершенно невероятным. Июньская ночь — с ароматом цветов, сильным мягким бризом, со звуками смеха, доносящегося сквозь темноту из зданий на краю университетского городка, с молодой луной, смотрящей на нас через ветви деревьев, была прекрасна и нежна. И казалось фантастическим, что мы должны были рискнуть отправиться в новый и неизвестный мир этой ночью. Невероятно, но скоро мы будем дальше от нашего дома, чем самая дальняя звезда, хотя и останемся здесь же!
Погруженные в такие меланхолические размышления, мы вошли в лабораторию и плотно задраили за собой герметичную и толстую стальную дверь, отрезав себя от реального мира. Большой металлический диск на полу и подобный ему диск на потолке, казалось, безмолвно ждали. Потребовалась всего лишь пара минут, чтобы сложить наше оборудование и аппарат перемещения аккуратно на нижний диск. Тогда Роулинз повернулся к диску.
— Время отправляться, — сказал он тихо.
С этими словами он ступил на диск, и я последовал за ним. Мы в последний раз окинули взглядом переполненную лабораторию, освещенную электрическим светом, и затем Роулинз потянулся к рубильнику. Он схватил рычаг, заколебался на миг, и я почувствовал, что мое дыхание напряглось. Я думаю, что ледяное дыхание страха в тот миг коснулось нас обоих. Что ждало нас с другой стороны, в том, сопряженном с нашим, «обратном» мире? Мы отправлялись в Неведомое. Я увидел, как челюсть Роулинза напряглась, и он резко дернул рычаг.
В следующий миг слепящий блеск света от диска над нами обрушился на меня, и я ощутил себя листом, сорванным с дерева и подхваченным ураганом. Лишь секунду меня слепил этот свет, и очертания лаборатории растаяли. Я падал, падал, вращаясь, вниз через невероятные пропасти, и затем свет и сознание оставили меня, и я погрузился в ревущую черноту.