Газеты отметили десятилетие летних южных стачек 1903 г. Это напоминание приходится как нельзя более кстати.

Можно без ошибки утверждать, что южная всеобщая стачка 1903 г. наметила формы ликвидации «старого режима». Именно в ней дана была зародышевая форма движения 1905 г. и в ее свете наметилось то распределение общественных сил, которое обусловило впоследствии течение событий при решительном переломе жизни России.

Десятилетие этой стачки совпадает с подобной же эпохой в жизни России пореволюционной.

Как и всякая историческая аналогия, и аналогия между 1903-м и 1913 г. должна быть применяема с большой осторожностью. За истекшее 10-летие политическая и общественная жизнь России значительно усложнилась. Вопреки распространенному фальшиво-радикальному воззрению – ничего не приходится начинать сначала. Вся борьба, все столкновения и отношения подняты на новую ступень, и подняты не «естественным ходом событий», а энергией массового движения. Уже это одно вносит целый ряд изменений в стоящие перед нами задачи.

Параллельно с усложнением политической обстановки, в которой приходится выступать главному действующему лицу 1903-го и 1913 гг. – пролетариату, идет и обострение борьбы. Это противоречит некоторым предвзятым мнениям. Либеральное воззрение, широко пропагандировавшееся в эпоху 1907—1912 гг., заключается в том, что осложнение политической обстановки, характеризующееся появлением Г. Думы, созданием некоторых легальных возможностей и т. д., ведет к ослаблению внутренних противоречий, к смягчению борьбы, к компромиссному пути решения вопросов, поставленных 1905 г. Воззрение это – типичное для всего либерализма – не осталось, однако, достоянием одних либералов. Оно широко захватило и некоторые демократические элементы, главным образом из интеллигенции, которая создала в годы, непосредственно следовавшие за «провалом» движения, широкое ликвидаторское течение. В эти годы либеральное воззрение о неизбежном смягчении форм борьбы в «обновленной» России сравнительно с эпохой 1903 —1906 гг. сделало громадные завоевания и среди народнической, и среди «марксистской» интеллигенции. Именно отсюда раздались призывы раз навсегда покончить разговоры о «драке» (т. е. о революции) и, покинув эту исторически отжившую концепцию, решительно стать на почву «легальной» и «конституционной» работы.

И надо сказать, что в ряду других проявлений политического маловерия эта проповедь легализма и злейшего оппортунизма не была, пожалуй, самой худшей.

Надо ведь сознаться, что даже лозунг г. Струве: «бросьте политику и сажайте капусту» тоже нашел достаточно широкую и сочувственную аудиторию и в форме аполитического культурничества проповедовался даже со стороны с.-д. изданий (вспомним хотя бы г. Стиву Новича).

Первый удар иллюзиям легализма и культурничества был нанесен на Лене г. ротмистром Трещенко и с трибуны Думы г. министром Макаровым. Эти иллюзии добили те события, которые вытекли из ленской трагедии и вылились в широкую и повсеместную волну стачек.

Правда, первоначально и либеральный, и якобы марксистский легализм пытался удержать свои позиции, стараясь представить начавшееся движение или как «узкопрофессиональное», или как пропитанное духом частичных требований.

Дальнейшее развитие движения выбило либеральную и плененную либерализмом мысль и из этого последнего убежища. И та и другая оказались в кричащем противоречии с действительностью. Перепуганный либерализм, видя, как валятся картонные домики его политических надежд, сразу потерял свою былую уверенность, и из его уст посыпались признания, вырвать которые могло только внутреннее сознание своего полного политического банкротства.

Идейная крепость веховства, «Русская мысль» прекратила печатанье серии своих политических обзоров под заглавием «На переломе» (на переломе к конституции) на истерическом возгласе: «мы перед новой Вальпургиевой ночью»… и начала обзор «новых» элементов грядущего переворота. В первой же статье этой новой серии контрреволюционный либерализм сознался в полном крушении всех своих надежд.

Устами г. Изгоева, веховца и социалистоеда, он должен был заявить о «продолжительном бессилии русских конституционалистов дать стране гарантии правового строя», о том, что «надежды на конституционное развитие потускнели», что нашему либерализму так и не удалось найти опоры в народных слоях. Чувством глубокого неверия в силы либерализма звучит и последний аккорд этой знаменательной статьи: «Если конституционных сил России окажется недостаточно для мирного государственного преобразования, то большевизм, несомненно, будет победителем»[303].

Ликвидаторская мысль оказалась – как это часто бывает – в своих позициях упорнее и настойчивее своего учителя – либерализма. Она пыталась повести открытую борьбу с тем «новым», что объявилось в русской жизни начиная с апрельских дней 1912 г. и что привело в такое конфузно-растерянное смятение либералов.

Ликвидаторство, пытавшееся в 1907—1911 гг. опереться против «староверов» на настроения широкой массы и апеллировавшее к этой массе в своей защите легализма и аполитического культурничества, теперь объявило прямую войну именно той «самодеятельности» рабочих масс, которой оно постоянно клялось.

Борьба ликвидаторов против наличных форм рабочего движения, тянущаяся уже более года и перепробовавшая все возможные (и недопустимые) методы воздействия на рабочую массу, свидетельствует прежде всего о том, что и в этой области либерально-ликвидаторская мысль потерпела полное крушение, придя в решительное противоречие с развитием действительных отношений и не найдя в них для себя ни малейшей точки опоры.

Причина крушения либеральной и ликвидаторской мысли, конечно, не в отдельных ошибках ее представителей, а в ее полном несоответствии действительному ходу развития общественных отношений в России после 1905 —1907 гг. И та и другая хотели прежде всего быть «реалистичной». Но, как часто в политике, их «реализм» был только поверхностью, и, как всегда, подобный «реализм» сыграл с ними свою обычную лукавую шутку: оставил их вне реальной жизни, оставил «реалистов» без реальной опоры.

Ошибка либерализма и ликвидаторства заключается в том, что, приняв новые, усложненные формы борьбы, они не заметили за этим «новым» старых целей, задач и противоречий, отвели их, отвергли их.

Поэтому-то 1912—1913 гг., воскресившие старые вопросы, старые лозунги и старые отношения, у одних вызывали страх («Вальпургиева ночь!..»), у других негодование («азарт», «махание кулаками», «синдикализм»!), у тех и у других впечатление нежданно разразившейся стихийной грозы, пришедшей вопреки успокоительным предсказаниям всех профессоров политической метеорологии.

1903 г. для всякого внимательного наблюдателя русской жизни предуказал, в какие формы выльется ликвидация старого режима. Руководящая роль пролетариата, роль его как гегемона в этом процессе и в связи с этим – всеобщая стачка, как специфическое орудие пролетариата, выступили уже с достаточной наглядностью в движении этого года. Но вместе с этим для движения 1903 г. была характерна и минимальная степень организованности и слабость сознательно-политического элемента в движении.

В 1903 г. пролетариат выступил как руководитель грядущего движения и блестяще демонстрировал свое новое оружие борьбы, несмотря на нехватки в области организации и политического сознания. В преддверии южного движения 1903 г. стояли фигуры Зубатова и Шаевича… Историки и свидетели тогдашних дней неоднократно рассказывали, насколько сильно было предубеждение против «политики» в широких кругах впервые втянутой в движение массы и как осторожно надо было подходить к ним с соответствующими лозунгами. Противоречиво было и отношение к движению либерально-обывательских кругов. Если рабочий характер движения отчасти отпугивал их и задевал их интересы, то, с другой стороны, в этом же движении российский оппозиционно-настроенный обыватель впервые видел перед собой реальную силу, противопоставленную ненавистному режиму. Приток демократической интеллигенции в рабочей партии никогда не был так силен, как после южных стачек, и это несмотря на то, что на верхах либеральной идеологии к тому времени уже очень далеко зашел процесс «критики» марксизма и социал-демократии.

Ничто так не свидетельствует об обострении борьбы в России, происшедшем за истекающее десятилетие, как сопоставление с этой картиной характерных черт движения 1913 г.

Прежде всего в нынешнем движении нет ни одной хотя бы самой маленькой нити из тех, что, как-никак, связывали движение 1903 г. в его исходном пункте с правительственным механизмом.

Фигуры Зубатовых и Шаевичей, пытавшихся приручить рабочее движение, сменены гг. Трещенко и Макаровым. Это, конечно, только один из симптомов в громадном размере выросшего политического сознания русского рабочего. Всем известна громадная роль политических мотивов в движении 1912—1913 гг. «Обновленный строй», признанный именно притушить эти мотивы в русском рабочем движении, не только не достиг этого, но, наоборот, в десятки раз обострил политическую чуткость пролетариата.

Движение в 1912 г. начинается не с начала, не с той картины, которую дает 1903 г., а с того пункта, где оно оборвалось в 1905 г.: с переплетения экономических и политических мотивов, причем именно последние играют доминирующую роль во всех выступлениях более широкого масштаба. В 1903 г. движение шло к политике, в 1913 г. оно начинает с политики.

В обстановке «обновленного строя» оно воскрешает как раз то соединение экономических и политических мотивов, которое было навсегда осуждено либеральной и ликвидаторской мыслью. А осуждено-то оно было как раз за то, что оно будто бы более не соответствует новой обстановке. Либерально-ликвидаторская мысль как раз просмотрела, что новая обстановка не только не притупляет остроты борьбы (соединение экономических и политических мотивов есть именно свидетельство этой остроты), но, наоборот, в сотни раз ее увеличивает.

Но движение 1913 г. в сравнении с движением 1903 г. характеризуется не только громадной ролью в нем политических мотивов, а и во много раз более сложными отношениями внутри самого рабочего класса. Не только то, что рабочий класс пережил в 1905 —1907 гг., но и то, что он видел и видит вокруг себя в «обновленном строе», укрепляет его организованность и разнообразит его способы действий. Выборы в Думу, выступление там рабочих депутатов, обсуждение рабочих законов, участие в общественных съездах, некоторая практика профессиональной работы, наконец, рабочая печать – все это мало-помалу преобразует рабочий класс из стихийно взволнованной массы в солидарный и решительно выступающий организм. Говорить о «стихийности» (в дурном смысле – бессознательности и неустойчивости) пролетарских движений – особенно в наиболее крупных центрах (как это любят либералы и ликвидаторы) – становится все труднее и труднее. И опять-таки это столь часто повторявшееся за последнее время обвинение лишь показывает, до чего спутаны представления у господ обвинителей. Либерализму всегда казалось, что участие пролетариата в «легальных формах» общественной жизни (выборы, думская работа, профес. союзы и т. д.) должно привести к уничтожению в нем былых «иллюзий». 1903 г. показал, что, великолепно используя эти «легальные формы», сама пролетарская масса не только не растеряла свои «иллюзии», но, наоборот, заставила эту «легальность» служить этим «иллюзиям». «Иллюзии» на «легальность» обменяла не пролетарская масса, а лишь некоторая часть интеллигенции.

Вопреки мечтам либерализма усложнившаяся обстановка рабочего движения не только не искоренила того, что либеральная ликвидаторская мысль называет «иллюзиями» и «стихийностью», а лишь вооружила «стихию» новыми методами борьбы. Сборы на рабочую печать и солидарность, проявленная в стачечной борьбе, чтобы указать только то, что бросается в глаза даже постороннему наблюдателю, больше всего свидетельствуют, как сильно отличается пролетарская «стихия» 1903 г. от пролетарской «стихии» 1913 г. И в этой области, в области внутренней организованности движения, «новая обстановка» только обострила борьбу, дав возможность рабочему классу выковать на службу своим старым целям новое оружие.

Если, таким образом, рабочее движение в «обновленном строе» не оправдало ни надежд насчет смягчения борьбы, ни предположений ликвидаторов о том, что оно пойдет по пути конституционного реформизма, то самый сильный удар оно нанесло и тем и другим тем, что воскресило к новой жизни идею гегемонии. Роль этой идеи, которую сам А. Потресов должен был признать «исконной идеей» «русского марксизма», в предреволюционные и революционные годы известна. Известны и торжественные похороны, устроенные этой идее тем же Потресовым в сотрудничестве с Мартыновым, Аном, Аевицким и многими другими. Идея была похоронена, можно сказать, при целом залпе рукоплесканий со стороны наших либералов, как отжившее старье, непригодное в «обновленном строе».

1912—1913 гг. ее воскресили. Воскресла экономическая и политическая борьба пролетариата, воскресли его лозунги, воскресла всеобщая стачка, воскресла и гегемония. Воскресла, как и все прочее в новой обстановке, на новой ступени развития и как и все остальное – воскресла в более резкой, более обостренной форме.

Мы видели, что гегемония пролетариата в общественном движении была фактом уже и в 1903 г. Но тогда гегемония пролетариата была фактом, несмотря на его слабую организованность и недостаточность его политического сознания. В 1913 г. факт руководящей роли пролетариата в общественном движении уже опирается на его возросшую организованность и сознание им своих задач. Гегемония пролетариата в общественном движении есть выражение независимости рабочего движения от либерализма и способности его оторвать от последнего и вести за собою крестьянскую массу. Увеличилась ли за эпоху 1907— 1912 гг. способность либерализма вести за собою демократию? Увеличилось ли доверие буржуазной демократии к либерализму? Нет. Аиберализм окончательно погряз в «парламентских» комбинациях с октябристами и окончательно запятнал себя своей лакейскою ролью во внутренней и внешней политике. Усилиями «веховцев» в теории и Милюковых на деле из него окончательно вытравлен тот душок свободо- и народолюбия, который до поры до времени маскировал его неприглядную сущность. Последние выборы показали, что все это учтено демократией. Пропасть между демократией и либерализмом выросла, и это принуждены констатировать даже писатели «Нашей зари», не умея сделать отсюда надлежащих выводов. Когда вслед за рабочей массой и крестьянская масса сдвинется с той мертвой точки, к которой приковало ее 3 июня, это станет еще яснее, чем теперь. В каком виде произойдет этот сдвиг, никто не возьмется сейчас определить. Но вступит ли она в движение организованной массой с ясными лозунгами, или вольется в него стихийным потоком, во всяком случае, своего руководителя она не будет уже искать в либерализме.

С другой стороны, уже одно то, что после длинной эпохи кладбищенского покоя первые призывы к пробуждению донеслись до нее в 1912—1913 гг. из среды рабочего класса, заставит буржуазную демократию обратить свое политическое внимание именно в эту сторону.

Пробуждение русской жизни в 1912 г. совершилось вновь под знаком рабочего движения. Реакционные газеты признают, что вот уже год, как «стачки стоят в центре русской жизни». Беспартийно-оппозиционная печать, забывшая на несколько лет о существовании рабочего класса, теперь признается, что все, что есть в текущей русской жизни политически-бодряще-го и подающего надежды, связано с рабочим классом и его движением. Так складывается обстановка, при которой история опять выдвигает пролетариат на роль гегемона движения.

Мы не можем здесь гадать, в каких именно формах произойдет ликвидация «обновленного строя». Потребуется ли для пробуждения крестьянства новый внешний толчок?[304]

Переживем ли мы еще одну правительственную «весну», как пролог знойного лета? В какой бы, однако, форме ни протек этот исторически-неизбежный процесс, теперь уже достаточно ясно видно, что роль пролетариата в этом процессе будет гораздо больше той, которую отвели ему либерализм и ликвидаторство.

Ликвидаторство указало уже загодя, что роль пролетариата ограничена тем, чтобы «вырывать от поднимающейся к власти буржуазии частичные уступки». Со своей стороны, либерализм не отказывался от частичных уступок пролетариату в обмен за его содействие либеральной «борьбе за конституцию».

Действительность ежедневно разрушает эту маниловщину.

Мы нигде не видели «поднимающейся к власти буржуазии», но всякий зато видит поднимающийся к гегемонии пролетариат. Никто не видит, чтобы от либеральной борьбы проистекала какая-нибудь «конституция», но всякий замечает, что действительная борьба протекает вне конституционных рамок. Либерально-ликвидаторская мысль уготовила для рабочего движения в «обновленном строе» узенькие рамки «частичных требований», «особых интересов» и цеховой борьбы. А история (т. е. классовые отношения) и при «обновленном строе» разбивает тонкую скорлупу, в которую хотели замкнуть рабочее движение, и указывает ему путь передового борца за полную демократизацию страны.

«Обновленный строй», «новые условия» и как бы там ни называли новую общественную обстановку после 1905 – 1907 гг. не «отменили» (отмененную на бумаге либералами и ликвидаторами) гегемонию пролетариата.

Эти условия лишь обострили задачу и дали новые средства для ее успешного решения.

Но, восстанавливая гегемонию пролетариата, движение 1912—1913 гг. разрушает еще одну типичную либерально-ликвидаторскую иллюзию. Мы уже видели, что эта мысль рисовала себе картину грядущей ликвидации «обновленного строя» как постепенный подъем к власти буржуазии, как результат ряда «конституционных» кризисов. При этом представлении вполне естественно, что именно либеральная буржуазия должна была стать «центром притяжения» для всех освободительных тенденций в русском обществе, а Гос. Дума центром преобразовательной борьбы. Схема эта, поскольку она разрабатывалась на страницах либеральных изданий, явно призвана была поддерживать самочувствие «парламентских» вождей нашей либеральной оппозиции. Но к этому же объективно сводилось все ее значение и тогда, когда она пропагандировалась со страниц якобы марксистских изданий.

Но так же как 1903 г. навсегда положил конец сказке об «увенчании здания» путем легальной борьбы земств с бюрократией, так и 1913 г. свел на нет всю теорию «конституционных кризисов» в пределах думских стен.

Крушение этой «теории» лежит в основе того «полевения» буржуазных партий, которое составляет злобу сегодняшнего газетного дня. Все «октябристское полевенье» заключается в стремлении напрячь наш думско-правительственный механизм в целях предупреждения внедумского напора. Но эту же задачу ставит перед собой и кадетизм. Платформа «полевевшей» кадетско-октябристской буржуазии есть только платформа борьбы за «мирный исход» начавшегося кризиса. Она продиктована политическим отчаянием и последней надеждой застраховать себя от «грядущих потрясений», а отнюдь не стремлением к радикальной реформе основ третьеиюньского режима.

Думский либерализм не только не оказался способным стать «центром притяжения» для пробуждающегося движения, он не сумел стать хотя бы его простым регистратором. Дума, на взгляд широкой даже обывательской массы, становилась тем «скучнее», чем ярче была за эти годы политическая жизнь вне Думы. Чем тусклее становилась при этом роль думского либерализма, тем резче выдвигалась роль с.-д. фракции. Но как раз рабочее представительство в Думе стоит вне каких-либо узкопарламентских комбинаций. Свою силу оно почерпает не в думских комбинациях, а вне Думы, и его роль – а она может быть очень велика в решительные моменты – связана не с «конституционным кризисом», а с кризисом, разыгрывающимся вне Думы.

Конечно, Дума перестанет быть «скучной», как только начнут бушевать волны вне думского движения. Было бы громадной ошибкой обманывать себя на этот счет. Дворянское и крупнокапиталистическое представительство в Думе еще сыграет свою роль. Попытается использовать свое положение в Думе и либеральная буржуазия, когда откроется вновь поприще для «честных маклеров»… Но центром движения Думе не бывать…

Мы перебрали различные элементы грядущего кризиса, поскольку они проявились в движении 1912—1913 гг. Мы увидели воскресшую всеобщую стачку с ее перелетом экономических и политических мотивов, возросшую организованность и политическую сознательность пролетарских масс, восстановление их гегемонии в движении. А с другой стороны: крушение либерально-ликвидаторских иллюзий, либерализм, потерявший всякую опору в демократии, Думу, неспособную в какой бы то ни было степени стать выразительницей движения и его регулятором.

При этих условиях не надо быть пророком, чтобы сказать, что 1913 г. будет иметь для себя такое же продолжение, какое имел в свое время 1903 г. Но в такой же мере, в какой 1913 г. отличается от 1903 г. ясностью классовых отношений, выросшей силой пролетариата и обострением всех вопросов, в такой же мере итоги нового движения должны быть богаче итогов движения первого десятилетия. Теперь уже ясно, что «обновленный строй» не отменил ни одного из старых лозунгов, ни одной из старых форм движения. Все оживает – вопреки похоронным песням разномастных веховцев, – и оживает в момент, когда российский пролетариат имеет гораздо более сил, средств и опыта, чтобы не дать вновь задушить свои стремления.