В том же блоке, который остановил поток массового движения и ныне осуществляет свою власть, легко различить три главные фигуры: дикого помещика, вроде Маркова, представителя объединенного дворянства, промышленника, вроде Гучкова или Протопопова, представителя объединенного капитала, и, наконец, лощеного бюрократа, представителя немалой толпы русского чиновничества. Но ни один из этих элементов не имеет в себе достаточных данных, чтобы создать идеологию эпохи реакции. Речи в защиту стражников рядом с речами о субсидировании первенствующего сословия, как бы сами по себе ни были они красноречивы и искренни, не могут создать того идеологического покрова, который нужен реакции так же, как и всякому другому общественному явлению. С другой стороны, октябризм слишком практичен, слишком мало ценит «идеологию» , слишком оторван от так называемых культурных переживаний русской интеллигенции, слишком неповоротлив в идейной сфере, чтобы он мог взять на себя задачу создать эту потребную идеологию. Роль выразителя реакционных интересов, идейная, как и практическая, гегемония в боевой антидемократической среде досталась, таким образом, бюрократии. Но и для этого элемента реакции не под силу вместить многое; он мог только дать командные слова. «Не запугаете», «мы создадим мелкого собственника и Великую Россию», «дайте нам 20 лет покоя», «ставка на сильных» – в этих нескольких выражениях г. Столыпина скрыта, в конце концов, вся мудрость нашей эпохи.
Но одних командных слов мало.
Задача создать идеологию Великой России, могущественной империи на основе капиталистических отношений, осуществившей задачи буржуазного развития методами реформы сверху и парализовавшей энергию движения снизу, задача создать идеологию, сливающую воедино интересы старой власти и буржуазного развития, выпала на долю «теоретиков» из среды нашей «наиболее образованной» партии, по ее собственной характеристике, из среды конституционалистов-демократов. Она ведь скопила в своей среде наиболее видные элементы, представляющие будущее либеральной буржуазии. Им, значит, и книги в руки.
У этих идеологов русской буржуазии задача сразу приняла двусторонний вид: с одной стороны – критический, в виде борьбы с демократической идеологией, с другой стороны – апологетический, в виде восхваления пропаганды идеи Великой России.
На жаргоне буржуазных любомудров это приняло название борьбы с материализмом, атеизмом, нигилизмом революционного движения во имя «религии Бисмарка»[188], который для них явился земным воплощением их чаяний.
В ответ на переворот 3 июня 1907 г. г. Струве в августе того же года поднял знамя борьбы с консерватизмом нашей… «интеллигенции», т. е., иными словами, с верностью общественного движения своим задачам и заветам. В то время как «победители» 3 июня разрушали все завоевания предшествующей эпохи, г. Струве объявил войну общественному движению, которое «доходило до бешенства в стремлении к разрушению».
Для нас тут нет ничего удивительного и неожиданного. Интереснее посмотреть, как эта борьба с «интеллигенцией» возводится в сан «религии». Интересно нащупать истоки того интереса к религии, которым реакция успела заразить довольно широкие круги общества.
Против идеи широкого политического движения буржуазные идеологи выдвигают идею мощной империи и против идеи классовой борьбы – идею мирного капиталистического развития, мирного и постепенного врастания новых социальных отношений в старые формы.
Обе эти идеи: «ставку на сильных» и «Великую Россию» надо препарировать не как лозунг той или другой группы, находящейся в противоречии с интересами других групп, а поднять их до высоты идеала, до высоты национального дела, подвига и служения, сделать эти идеи общеобязательными, не внешним, а внутренним мотивом деятельности; их надо освятить, сделать «религиозными».
Вот почему вопросы религии приобрели такое значение. Для народных масс, для демократии, для мелкобуржуазной клиентеллы тех же кадетов и «Великая Россия», и производственный процесс оборачиваются другой стороной: громадными налогами, громадным размером смертности, неслыханными условиями труда, обезземеливанием. И поэтому обязательным является для идеологов указывать за внешними покровами «зверя-Бисмарка», его «религиозную правду».
Поэтому г. Струве и пишет: «Проблема государства (Великой России) в окончательной своей постановке для меня соприкасается в настоящее время с проблемой не только культуры, но и религии».
И, защищая вторую ходовую идею переживаемой эпохи: «ставку на сильных», идею «личной годности», также необходимо обратиться к религии.
«Интеллигенция, как таковая… всегда рассматривала и рассматривает до сих пор производительный процесс только под углом зрения распределения или потребления (т. е. с точки зрения трудящихся классов. – Л. К.). Она должна понять, что производительный процесс есть не «хищничество», а творчество самых основ культуры» (т. е. стать на точку зрения «хозяев» промышленности. – Л. К.). И вот, пригласив русскую демократию переменить свой критерий и свои оценки, г. Струве тут же заявляет: «Я должен сказать, что в столкновении этих точек зрения лежат различные религиозные миросозерцания. В основе интеллигентского экономического миросозерцания лежит безрелигиозный механический рационализм». А для деятелей новой идеологии оказывается нужным «религиозный индивидуализм и спиритуализм, для которого не нужна и не интересна материализация царства божия».
Кажется, мы попали в самые глубины богословских вопросов о царстве божьем, спиритуализме и пр., и т. д.
На самом же деле расшифровать все это не так уж трудно.
Государство соприкасается для г. Струве с религией. Эту связь можно толковать различно. Можно, например, рисовать в таком виде, что религия-де предписывает государству надклассовые, идеальные цели, что, будучи религиозным по существу, оно является чем-то вроде «носителя» идеи справедливости, ее охранителем и воплощением.
Нельзя не припомнить, что во время оно, ренегируя от марксизма, г. Струве именно так – вопреки разрушаемой им «грубой догме» марксизма – толковал государство, пытаясь присоединиться к великому имени Лассаля, пытаясь для этого использовать имена идеалиста Канта и мистика Соловьева[189]. Но это было давно, это уже пройденный этап.
Теперь г. Струве и не пытается сделать из своей религии какого-либо идеалистического употребления. О н-т о рассматривает государство чрезвычайно реалистически, но он хочет, чтобы масса относилась к государству и к его задачам религиозно, т. е. как к некритикуемой, высшей силе, которая ведет ее, массу, вперед, вдохновляемая не человеческим, а мистическим своим предназначением.
«Религиозная сущность» государства – это для плебса. Сам же г. Струве великолепно вскрывает «предназначение» «своего» государства, когда подсказывает Великой России цель в виде «господства над всем бассейном Черного моря, т. е. над всеми европейскими и азиатскими странами, выходящими к Черному морю», и указывает для этого «господства» настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. (См. его ст. «Великая Россия».) На этом «реальном базисе» – и «только на нем» – при помощи «сильной армии и такого флота, который абсолютно обеспечивал бы нас от вражеского десанта в этой области», – г. Струве и полагает выполнить религиозную миссию своего государства.
Читатель уже заметил, что в этом определении задач Великой России очень мало идеализма, мало сентиментальности, но что здесь звучит голос дельца-капиталиста, аппетиты и фантазию которого разбудило подавление революции.
Перейдем ко второй основной идее эпохи реакции. Ее выразил П. Столыпин, опять как вожатый, словами: «правительство делает ставку на сильных». Ее поднял на религиозную высоту г. Струве, перелицевав ее в «идею личной годности».
Эту ставку на сильных, эту идею личной годности г. Струве противопоставил одной из основ демократического миросозерцания, по его мнению, – идее равенства. «В идее личной годности перед нами вечный реалистический момент либерального миросозерцания».
С этой идеей личной годности мы переходим от религии Великой России к ее мистике. Масса должна жить верой и надеждой на государство, на командующие классы, на Столыпина, но чем должны жить сами творцы этой Великой России, те, кто в ней будет хозяйничать? Мистическим, индивидуальным созданием своей «годности», отвечает г. Струве.
В мало разрыхленной русской социальной среде тип, о котором мечтает Струве, не закончен еще выработкой. На нем еще много следов патриархально-крепостнического быта. Он – груб и в то же время страдает сентиментальными припадками, он – нахален, но в глубине души еще раб и помнит своего деда крепостным холопом, он – еще не уверен в себе. Воспитать настоящего буржуа, хозяина своей фабрики и своего государства – вот в чем задача мистики г. Струве. Здесь лишь под религиозным соусом идее коллективности противопоставляется характерный для буржуазного общества и его культуры обыденный штемпелеванный индивидуализм: сознание своего предназначения и своей «годности» капитана промышленности, дельца эпохи анархического производства.
Стоит пересмотреть статьи сборника идеологов новой буржуазии, и вы сплошь и рядом натолкнетесь на эту же идею в ее простом, не облаченном в мистические покровы виде. Вот, например, что пишет соратник г. Струве: «Эгоизм, самоутверждение (это и есть личная годность) – великая сила; именно она делает западную буржуазию могучим бессознательным орудием – божьего дела на земле».
Кажется, ясно, но – увы – не дипломатично. Дипломатия и есть мистика г. Струве.
Религия, как покров государственного хищничества, мистика, как покров личного, буржуазного хищничества, – вот крайние высоты буржуазной идеологии, которая с таким шумом заявляет свои права на русское общество.
Но эта же идея религии оказывает лагерю буржуазной реакции еще одну неоценимую услугу. Она способствует возведению земной борьбы буржуазии с революцией в степень божественного, тоже святого дела. Религия г. Струве, прежде всего, должна обесценить всякую борьбу за улучшение земного существования, затем она должна со своих высот объявить подобную борьбу аморальной, варварской, достойной зверей, а не людей.
Если мистика Великой России должна усилить веру в себя у хозяев, она должна, она одновременно направляется и к тому, чтобы обессилить, понизить энергию низов. Вот та третья задача, которая заставляет идеологию русской буржуазии принимать религиозную форму.
«Религиозная идея способна смягчать углы радикализма, его жесткость и жестокость», – пишет г. Струве.
Действительно, перед лицом плебейского, безрелигиозного радикализма как не запросить лампадного маслица хозяевам жизни.
А затем, по мнению проповедников, «основная философема (посылка. – Л. К.) всякой религии есть: «Царство божие внутри вас есть».
А посему: «религия апеллирует к внутреннему существу человека, ибо с религиозной точки зрения проблема внешнего устроения жизни есть нечто второстепенное»[190].
Религия Великой России призвана доказать, что внутренняя ценность движения низов равна отрицательной величине. Возьмите любую статейку современного русского патентованного философа и переверните в ней 20 стр., сплошь наполненных, казалось бы, совершенно отвлеченными вещами, беседой о релятивизме, абсолютах, скептицизме, о философской необоснованности неверия и пр., и пр., и на 21-й стр. вы непременно натолкнетесь на вывод: а из сего-де следует, что русская революция была кощунством, осквернением святынь.
Я не стану говорить здесь о гг. Бердяевых, Булгаковых и пр.
Но вот я беру статью соратника г. Струве, его двойника, г. Франка, посвященную специально философской защите необходимости абсолютной ценности, и нахожу в ней один действительный аргумент в защиту его идей, в защиту религии. «Необходимо воспитание отчетливого сознания, что конечные цели и высшие ценности имеют абсолютную и сверхэмпирическую (т. е. религиозную) природу, а потому допускают лишь относительное и приближенное осуществление в пределах эмпирической действительности. С точки зрения истинной религиозности практический максимализм есть кощунственное стремление воплотить сполна бесконечное в конечных пределах… Глубочайший трагизм русского революционного движения состоял именно в том, что оно веровало в одни лишь интересы и аппетиты. За эту свою слепоту оно поплатилось тем, что вызванные его нигилизмом призраки массовой розни и эгоистической разнузданности подавили и уничтожили его».
Вывод совершенно ясен. Религия – не трудно видеть – необходима, как предохранительная прививка против требовательности демократии.
«Основная положительная идея, которую необходимо противопоставить революционной идеологии, – это идея религии, как построяющего и освещающего жизнь начала», – пишет г. Струве. И тут же поясняет: «Настоящее действие в общем и целом должно быть основано на компромиссе… Тут вскрывается моральное значение, нравственная правда идеи компромисса. В основе настоящего компромисса лежит всегда идея правды, честного отношения к жизни. В самой же идее и психологии борьбы таятся моральные опасности».
Бесчестный отказ от борьбы сделать высшей честностью – вот смысл религии г. Струве. Освятить компромисс буржуазии со старой властью – вот ее задача.
В этой беседе меня не интересует политическая сторона того процесса, на который я указываю. В области же идейной надо констатировать, что буржуазная интеллигенция великолепно исполнила свое историческое дело: она впервые для России осмелилась традиционной мысли демократической интеллигенции противопоставить законченную систему буржуазной идеологии, она, затем, создала идеологию того практического дела, которое творит реакция. Дела гг. Столыпина и Гучкова она возвела на принципиальную высоту. «Великую Россию», которую хотела бы, если бы могла, создать реакция, она облачила в одежды религии. Практические политики, вроде Маклакова, вольные публицисты, вроде Изгоева или Струве, кадетские профессора, вроде Котляревского, воплощают ныне эту идеологию в жизнь, разменивая ее религиозные туманности на звонкую монету ежедневных услуг сегодняшним хозяевам жизни.