Рабы, как встарь, рабами…
Уже несколько лет известная часть нашей так называемой прогрессивной интеллигенции сделала своей специальностью борьбу с массой. Чтобы сохранить за этой специальностью некоторое благообразие, хотя бы по виду, а главным образом для того, чтобы оставалась возможность вести эту борьбу на страницах прогрессивной печати, «масса» выступала здесь под псевдонимом «мещанства»; протест против характера деятельности массы облекался в форму протеста против «стадности», а борьба с идеологией организованной массы объявлялась борьбой за «высшие ценности» культуры против желудочного позитивизма, присущего массе. В этом своем виде борьба с массой и ее идеологией нашла легкий доступ к сердцу и уму русской интеллигенции, особенно верхних слоев ее, среди которых тяготение к аристократическим (о, конечно, только к духовно-аристократическим!) теориям, учениям и настроениям было прямой реакцией на идейное пробуждение низов. Нет ничего удивительного и в том, что наши «демократические» ежемесячники типа «Мира Божьего» и др. гостеприимно раскрыли свои двери провозвестникам «духовной аристократии», гг. Бердяевым, Струве и прочим.
Еще несколько лет тому назад эта война «духовной аристократии» с грубым материализмом толпы вращалась исключительно в сфере абстракций. Толпа и ее стадность были для гг. интеллигентов-идеалистов такой же абстракцией, какой, по существу, являются их «абсолютные ценности».
Некогда гунны воспевали сражения, в которых вторично бились в воздухе души погибших в земном бою. Здесь, как бывает достаточно часто, «воздушные» битвы предшествовали битвам на земле. Скоро «толпу» гг. идеалистов можно было узреть на улице, а тогда наступил и их черед перевести свои культурные и вечные ценности на язык земных отношений. Тут и оказалось, что «толпа», с которой в абстракции боролись вышепоименованные господа, обладает, и в гораздо большей степени, чем в худших своих расчетах мог предполагать г. Струве, всеми неприятными для всяческой аристократии, – между прочим, и духовной – свойствами; и самые эти свойства в реальной обстановке приобрели гораздо более конкретный характер. Стало ясно, что «стадность» массы в устах идеалистов была псевдонимом ее реальной революционной дисциплинированности, ее «животный материализм» для удобства полемики прикрывал факты ее революционного энтузиазма, а «тупоумный и ограниченный позитивизм» должен был обозначать способность пролетарской массы не забывать своих конечных социалистических целей всечеловеческого освобождения ради идеалистического служения мирнообновленческим программам. С другой стороны, «вечные ценности» раскрывались в программах и тактике либерально-монархической оппозиции, отнюдь не зарекавшейся ограждать эти «ценности» от покушений со стороны «погрязшей в материализме» массы путем «идеальной» полиции, «идеальной» каторги, «идеалистической» тюрьмы и уж «абсолютной» армии[166].
Тем, кто не видел этого раньше, практика земных отношений показала достаточно, даже, пожалуй, сверхмерно явственно, что война, объявленная «массе» во имя «ценностей» и «культуры», была ширмой, под прикрытием которой совершался переход русской «народолюбивой интеллигенции» на сторону командующих классов. Этому естественному процессу был реальной жизнью противопоставлен столь же естественный процесс концентрации народных сил вокруг знамени революции. Между двумя лагерями завязалась ожесточенная борьба, и в этой борьбе господам идеологам из бывших «народолюбцев» досталась вполне определенная задача: поднять реальную борьбу либерализма с революцией, которая велась самыми практическими методами, на высоту философских, религиозных, моральных и других по возможности обобщений.
Труд, понесенный здесь интеллигентскими илотами капитализма, далеко еще не оценен по достоинству. Далеко не взвешено еще все то, что они проделали с философией, религией, моралью, искусством, чтобы приспособить их к борьбе с революционной массой. Они славно потрудились. Не подлежит, во всяком случае, сомнению, что успехи в этой области достигли уже такого размера, что каждый прошлый и будущий шаг гг. Милюкова, Маклакова и др. может быть ныне обоснован не только с точки зрения «тактики» (это само собой понятно), но также и философски, и морально, и религиозно, и эстетически.
Но мне кажется, что главнейшим результатом порученной гг. идеологам работы была заверенная уже к 1907 г. подробная, детально вырисованная картина «грядущего хамства», приуроченная к революционной массе народа вообще, пролетариата в частности и особенности. Поставив перед глазами испуганного и архикультурного русского обывателя яркую картину всеобщего разложения культуры в случае победы революционных сил, гг. идеологи выполнили и вторую часть своей задачи. Этим их работа могла бы считаться законченной, если бы дело ограничивалось только созиданием религиозно-философски-эстетических подпорок для г. Милюкова в его борьбе с революцией.
Но дело оказалось сложней. Практические обстоятельства потребовали, чтобы работа по разрисовке «Грядущего Хама» и обоснованию борьбы с ним была дополнена разрисовкою же «Настоящего Культуртрегера» и обоснованию прямого союза с ним.
Философски, религиозно и эстетически развенчав революцию, надобно было столь же основательно и со всевозможных же точек зрения возвеличить существующую «культуру» со всеми ее атрибутами. Развенчав «революционный гипноз», надо было дополнить его апологией «лояльности». И, «уведя» общество из объятий «героев революционной фразы», надо было привести его в объятия гг. Гучкова и Столыпина.
Верная служанка определенной партии, мистическая и идеалистическая философия «аристократов духа» типа Струве, Бердяева, Булгакова и других ныне занята именно этой дополнительной работой: новая идеалистическая волна – в этом своем течении – прикрывает переход кадетизма на позицию октябризма. Обставить это отступление как можно более помпезно, грохотом религиозно-философской канонады и журчанием интимно-моральных словоизлияний создать видимость серьезного идейного кризиса там, где налицо лишь более или менее расчетливое приспособление, – такова специальная задача возрожденной под редакцией гг. Струве и Кизеветтера «Русской мысли». Подвальные этажи «Слова» и «Речи», равно как и «особняк» кн. Трубецкого[167], естественно, находятся в распоряжении кадетской идеалистической челяди.
Среди последней первое место по заслугам принадлежит публицисту, способности которого к сожительству с любыми идеями засвидетельствованы всей историей его духовного развития. Зовут этого господина П.Б. Струве, а узнать его можно по очень определенной примете. Если вы среди русских публицистов встретите человека, на лице которого ясно написана готовность немедленно же ренегировать, и если это не Меньшиков, тогда перед вами П.Б. Струве. Еще недавно он был кадетом из самых «чистых» и издавал журнальчик, специально посвященный доказательству той самоочевидной истины, что вне кадетизма нет ни истинной философии, ни истинной религии, ни истинной морали, ни истинного искусства.
Сейчас он чуть-чуть левее правых октябристов и правее левых из них и специально занят доказательством той очевидной истины, что философия и религия, этика и эстетика покоятся в лоне октябризма и ни в каком ином месте.
Не очень это занятная вещь присматриваться, как идеалистическая философия, отслужившая свою службу г. Милюкову, переходит на службу к г. Гучкову. Но есть здесь один элемент чрезвычайно показательный.
Об этой стороне дела можно было бы сказать, перефразируя Щедрина, что Бисмарка у нас еще нет, а бисмаркианцев – сколько угодно.
Действительно. Единственный смысл всех последних писаний гг. Струве, Изгоева, Бердяева и прочих – это расчищение дороги чаемому Бисмарку. И если бы действительно суждено было явиться русскому Бисмарку, он нашел бы уже в наличности все элементы необходимой ему идеологии. А если он явится, можно теперь уже сказать, что он обеими ногами будет стоять на почве тех людей, которые спешно сейчас сводятся в определенную систему вышепоименованными господами.
«Железному канцлеру» некогда пришлось создавать специальный «тайный фонд» для оплат «идеологических» услуг писак вроде Руге и пр.
Российский Бисмарк нашел бы уже совершенно готовый штат идеологов, не за страх, а за совесть подготовивших к его потребностям подобающую идеологию.
Подготовить почву для Бисмарка в области практики – прямая задача октябризма. Но октябризм слишком практичен, слишком мало ценит «идеологию», слишком оторван от так называемых «культурных переживаний» русской интеллигенции, слишком неповоротлив в идейной среде, чтобы он мог брать на себя задачу создать культ Бисмарка, как национального героя, как выразителя национального духа. Вот эта-то работа и досталась в руки гг. кадетов. Перед лицом «Грядущего Хама» провозвестники русского Бисмарка явили свою действительную суть, авансом сложив свои холопские чувства к ногам будущего «великого человека».
Зарождение и развитие среди русской либеральной буржуазии бисмаркианской идеологии – процесс совершенно естественный. Уже в эпоху после разгона 1-й Гос. Думы стало ясно, что либеральная буржуазия кадетского типа попробует переложить все свои надежды и все свои задачи на «историческую власть»[168], раз только последняя проявит к ней хоть каплю благожелательности. Судьба 2-й Думы ускорила этот процесс, почти совершенно устранив те требования «гарантий», которые еще в 1905 —1906 гг. либеральная буржуазия объявила условием своего сотрудничества с властью. А 3-я Дума совершенно наглядно показала, в каких формах будет протекать фактическое «сотрудничество либеральной буржуазии и исторической власти в деле экономической и политической реорганизации России».
«Не входя здесь в подробности, – писал я в июне 1907 г., накануне выборов в 3-ю Думу, – можно сказать, что объективной задачей, стоящей перед 3-й Думой, будет ли она октябристской или октябристско-кадетской, является осуществление «серьезного» или, по Меньшикову, по-собакевически хозяйственного конституционализма господ Гучковых. Эта попытка дуумвирата Столыпин—Гучков закрепить в России режим «серьезного конституционализма» должна будет встретиться снизу с попыткой не дать в руки этого дуумвирата плодов революционной борьбы и революционным же путем их расширить. Это будет решительная схватка двух путей дальнейшего развития России»[169]…
Теперь уже нет сомнения, что то, что названо мною «объективной задачей» Столыпина—Гучкова, сознано, как задача практической политики, и что на эту же позицию avec armes et bagages перешла и кадетская партия. Трудно было только предполагать, что этот переход последней удастся обставить таким помпезным ассортиментом «вечных ценностей». Но при приходе к ничем не прикрытому сотрудничеству со Столыпиным и Гучковым наша либеральная буржуазия, не имея еще возможности прямо заняться апологетикой своих товарищей по работе, должна была постараться накинуть на их оголенные плечи тогу гражданского величия. Эту тогу либерализм смог состряпать лишь из лоскутьев того культа, которым немецкий филистер окружил своего героя.
Бисмарковская «идея» – исторически обусловленное, неизбежное завершение политической эволюции русской либеральной буржуазии. Это не шалость пера Струве: здесь, как и в других случаях, он остался верным «регистратором» буржуазной мысли. А эта последняя, отброшенная от революционных методов реализации своих классовых интересов той ролью, которую в русской революции играет пролетариат, и достаточно уже наученная опытом, чтобы не ждать побед над старым режимом силой одних закулисных переговоров и избирательных бюллетеней, необходимо должна была упереться в мечту о Бисмарке и ему, этому грядущему герою, передать в руки свою дальнейшую судьбу.
Возможен ли русский Бисмарк, возможна ли сейчас в России «революция сверху»? Это серьезный вопрос, подлежащий серьезному разбору и на который возможен определенный ответ лишь в результате анализа общественных отношений, созданных русской революцией. Но этот вопрос даже и не ставится либерализмом. Либерализм знает, что Бисмарк ему необходим, как единственный метод постройки «нового» государства в России, – и этого с него достаточно.
Спустимся в ту лабораторию, где клеится новая идеология русского либерализма. Вот, прежде всего, г. Бердяев из «Слова», который покажет нам, почему встала перед русской буржуазией фигура Бисмарка, как единственного спасителя ее классовых интересов[170].
Начинает г. Бердяев радостным, плотоядно звучащим заявлением: «Беснование революции кончилось, революция не удалась, дело ее проиграно»… Казалось бы, этим можно было ограничиться и пройти мимо «трупа», но г. Бердяев, видимо, не совсем уверен в непоколебимости своего прогноза, а кроме того, он питает слишком большую и застарелую ненависть к революции. «Русский интеллигент (интеллигенция для гг. Струве, Бердяевых и пр. воплощение революционного духа: этак-то гораздо легче торжествовать над революцией победу!) привык исповедовать самые крайние социалистические и анархические идеалы… Обязательный разрыв с отцами, со всяким прошлым, с историей стал нормой жизни русского интеллигента. Русская интеллигенция сделалась отщепенской не только по отношению к власти, в чем была ее правда, но и по отношению к русской литературе, русской философской мысли, к народной вере, к национальному чувству, в чем была уже великая ложь». «Западничество в радикальной своей части превращается в революционное отщепенство, в нигилизм, понижающий уровень культуры». Интеллигенция, далее, оказывается, совершила великий грех, когда она «рвалась к народу, жаждала соединиться с ним, но соединилась лишь на почве народных инстинктов и интересов, а не народной души и заложенной в ней великой идеи». Чтобы не было сомнений, о какой «душе» идет речь, г. Бердяев поясняет, что «народная душа сказалась в русском народном благочестии»…
С другой стороны, как представитель новой капиталистической Руси, идущей на смену Руси старой крепостнической, г. Бердяев не может вполне солидаризироваться с помещичьей реакцией. «И реакция (дворянско-бюрократическая) и революция (народная) посылаются свыше, – пишет на своем жаргоне г. Бердяев, – в наказание за совершенные преступления, за грехи власти и грехи народа». Он допускает, что «историческая власть… за редкими исключениями (какими?) была народна».
Наконец, г. Бердяев дает себе вполне ясный отчет в том, что именно подвигает его на битву с «бесами» реакции и революции. Правда, формулировано это у него в несколько странных терминах. «Россия… гонится бесами в пустыни, в пустыни хаотической революции. Только Иисус может повелеть нечистому духу выйти из тела России. Лишь Христос может быть избавителем». Но всего этого не надо принимать слишком всерьез: Бердяев считает эти имена необходимым аксессуаром указываемого им выхода, и, нет сомнения, будущему Бисмарку придется-таки попользоваться созданными г. Бердяевым для его парадного обихода оборотами фраз.
На самом же деле вопрос идет об очень прозаической вещи, о «хлебе (это уже без всяких метафор. – Л. К.), который дается трудовым социальным развитием, созидательным экономическим процессом, всегда представляющимся слишком медленным для изголодавшихся «стихий», и который не может быть дан революцией». Или иными словами: «Только органический характер развития ставит вне безвыходного круга реакционного и революционного беснования». Таким образом, перед г. Бердяевым вполне определенная задача: между «бесом» крепостнической реакции и «бесом» крестьянско-пролетарской революции проложить путь «созидательному экономическому процессу». А этим самым, – если не верить, что для выполнения этой задачи достаточно одного «внутреннего поворота к Христу», – доказана для русского либерализма необходимость Бисмарка.
На своем чисто идеалистическом и мистическом жаргоне г. Бердяев может лишь в самых общих чертах наметить предпосылки «бисмарковской» линии русской интеллигенции.
Прежде всего, надо признать, что «источник зла (гражданской войны народа и власти. – Л. К.) не вне нас, не в навязанной нам власти, не в том или ином общественном строе, не в насилиях тех или иных классов общества, а внутри, в грехе… Основа же греха есть внутреннее богоотступничество народа».
Итак, задача чаемого Бисмарка – борьба со «злом», но, конечно, не со «злом» власти общественного строя и насилия командующих классов, а с «богоотступничеством народа». Читатель не удивится после всего вышеизложенного тому, что богоотступничество на устах г. Бердяева обозначает отступление хода борьбы общественных сил в России от либеральных норм, которые г. Бердяеву угодно считать божественными. Поясняя свою мысль о «богоотступничестве», г. Бердяев тут же предлагает лекарство, которое единственно может примирить русскую жизнь с богом. И «правые», и «левые» должны покаяться: «первые должны сознать неизбежность… глубокого переворота, обращающего к иной жизни, а вторые – сознать неизбежность консерватизма»… Или, далее, «прежде всего, должны быть сломаны и сметены все основы традиционного интеллигентского (читай – революционного. – Л. К.) мировоззрения, должен произойти радикальный, идейный переворот».
Совершенно ясно, что истинно божественным г. Бердяев готов счесть только тот выход из создавшегося положения, когда помещичья реакция приспособится к задаче обеспечения в России капиталистического развития, а революция будет «сломлена и сметена». Всякий же другой исход, и, прежде всего, передача власти в другие руки революционным путем, есть богоотступничество, борьба с которым – настоятельнейшая задача. Кто же возьмет на себя эту задачу? Кто переведет реакцию на новые рельсы и поставит точку к революции? Кто явится воплощением божественных предначертаний?
Ответ на эти вопросы г. Бердяев предоставил ближе стоящим к практике гг. Струве, Изгоеву, Гредескулу и пр. Сам же он ограничился меланхолическим признанием, что «идеалистический консерватизм и либерализм пытались поддержать у нас человеческое и национальное единство, но не обладали тем воодушевлением и энтузиазмом, который мог бы определить ход истории».
Думается, дело было не только в недостатке «воодушевления», и мы сейчас увидим, что г. Струве, обойдясь совсем без ссылок на Христа, дал весьма конкретный ответ на то, что надобно «идеалистическому либерализму», чтобы осуществить «божественный» путь развития России.
Ответ его находится на страницах его статьи о «Великой России» («Русская мысль», 1908. I) и гласит весьма явственно: «Великой России… необходима сильная армия»…
На статье г. Бердяева мы видели, каким именно путем русский либерализм, зажатый между «бесами» реакции и революции, пришел к мысли, что только земное воплощение божественной воли, приспособив историческую власть к интересам капиталистического развития России, сможет осуществить задачи буржуазного либерализма. «Русская мысль» и г. Струве поставили тот же вопрос на более деловую почву.
Г-н Струве состряпал целую программу внутренней и внешней политики, осуществляя которую историческая власть, оставаясь сама собой и ничем почти не жертвуя, в то же время будет служить интересам буржуазного прогресса. А когда потребовалось по ходу статьи указать реальные возможности для русской «исторической власти» стать носительницей и представительницей капиталистического развития, то под пером Струве тотчас же выросла фигура «гениального Бисмарка». Наивный г. Мережковский, попытавшийся сунуться по сему поводу к г. Струве с некоторыми своими недоумениями и наговоривший – к случаю – два фельетона «сумасшедших пустяков», так и не добился никаких других доказательств от г. Струве, кроме повторного предъявления «гениальной смелости и мощи» Бисмарка.
Основным мотивом статьи г. Струве является идея о примирении между властью, ставшей на путь экономического прогресса, и народом.
Г-н Струве, как и Бердяев, не умеет даже поставить вопроса о возможности у нас Бисмарка, т. е. о возможности для дворянской реакции разрешить проблему развития производительных сил России. Он, как и Бердяев, довольствуется сознанием того, что пути революционного разрешения этой проблемы для русской буржуазии заказаны, а следовательно, вне бисмарковского решения вопроса, т. е. вне разрешения этого вопроса приспособившеюся «исторической властью», для нее нет никакого другого решения.
Нужно сказать, вопреки ламентациям меньшевика Иорданского, что вопрос субъективно, т. е. в пределах капиталистаческой политики, г. Струве поставлен правильно. В статье «Великая Россия» чувствуется подлинный голос капиталистического дельца, который сейчас загнан в тупик дворянской реакцией и которому нужен же выход. Рекомендовать ему выход через революцию было бы смешно, а раз так, то единственно, что ему остается, – это надеяться на то, что выход его капиталистической энергии будет дан и указан сверху.
«Созидать Великую Россию – значит созидать государственное могущество на основе мощи хозяйственной», – пишет г. Струве, и он совершенно точно формулирует здесь идеал русского капитала, ибо никакого другого идеала, кроме хозяйственной мощи капитала, оперирующего на базе государственного могущества России, у последнего и быть не может. Вопрос может быть поставлен здесь не о самом содержании идеала, а о том, где ищет русский «либеральный» капитал, прижатый дворянской реакцией, тех движущих сил, которыми идеал может быть реализован. Ответ г. Струве гласит совершенно недвусмысленно: «государственное могущество» и «хозяйственная мощь» России могут быть созданы только под руководством исторической власти, т. е. той же дворянско-крепостнической реакции. Этим самым российский капитал отказывается сам стать непосредственно во главе экономической и политической реорганизации России. Но что поделаешь, раз всякая попытка занять место «руководителя» ведет к таким социальным сдвигам в глубине народных масс, которые отнюдь не гарантируют хорошего расположения духа для «руководителей».
В статье г. Струве российский либерализм раскрыл свою истинную подоплеку: из-под «либеральных» политических формул и схем выступили чисто экономические интересы капитала. И, быть может, характернее всего в этой статье то, что здесь совершенно сознательно политические притязания отодвинуты далеко на задний план и подчинены притязаниям чисто экономическим. Ничего другого и не обозначает основной тезис статьи: «Оселком и мерилом всей, так называемой «внутренней» политики, как правительства, так и партий, должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует так называемому внешнему могуществу государства?»
Не знаю, примут ли этот тезис к сведению и руководству «правительство и партии», но ясно, что политические организации русского капитала, как либерального, так и консервативного, в этой формуле найдут только то, что всегда определяло их «политику».
Действительно, что подразумевается здесь под «так называемым внешним могуществом государства»?
Указав на «бессмысленность дальневосточной политики в экономическом отношении» вследствие невозможности для московского, петербургского и лодзинского промышленных районов конкурировать на Дальнем Востоке с «японцами, даже немцами, англичанами и американцами», Струве обращает внимание русского капитала на «ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры (культуры!)», «область эта – весь бассейн Черного моря (выделено Струве), т. е. все европейские и азиатские страны (выделено нами. – Л. К.), выходящие к Черному морю». «Здесь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. На этом реальном базисе – и только на нем – неустанной культурной работой, которая во всех направлениях должна быть поддержана государством (выделено нами. – Л. К.), может быть создана экономически мощная Россия… Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство России в бассейне Черного моря». А для обеспечения этого господства, равно как для «поддержки» государством культурной работы русского капитала в чужих странах, естественно, необходимы «сильная армия» и такой флот, который «абсолютно обеспечил бы нас от вражеского десанта в этой области»[171].
Итак. Читатель уже заметил, конечно, что «внешнее могущество государства» здесь как две капли воды оказывается похожим на колониальную политику капитала, а теоретический и удивительно «идеалистически» звучащий тезис о подчинении «так называемой внутренней политики» «правительства и партий» задаче «внешнего могущества государства» есть не что иное, как попытка подчинить «правительство и партии» интересам капитала, которому за недостатком внутреннего рынка – следствием обнищания громадных масс крестьянства и низкой заработной платы рабочих – приходится кидаться с Ближнего на Дальний и с Дальнего на Ближний Восток.
И когда, отвечая г. Мережковскому, г. Струве писал после всего вышеизложенного, что «проблема государства в окончательной своей постановке соприкасается для меня в настоящее время с проблемой не только культуры, но и религии»[172], то только г. Мережковский и мог это пошлейшее лицемерное заметание следов принять всерьез и приводить против реальной попытки класса свои апокалиптические отводы. Но это между прочим.
Гораздо серьезнее вот что. Благополучно связав «проблемы культуры и религии» с «проблемой государства», а последнюю подчинив непосредственно «проблеме» завоевания русским капиталом внешних рынков и объявив последнюю задачу национальной, российский либерализм стал лицом к лицу с вопросом о том, кем сия «национальная идея» может и должна быть реализована. Тут-то г. Струве и споткнулся о Бисмарка. По схеме г. Струве только фигура подобного типа обеспечит реализацию его идеала. Русский Бисмарк должен будет превратить дворянскую реакцию в «революцию сверху», т. е. поставить ее на службу «национальной миссии» капитала и, во-вторых, «противо-государственному духу, не признающему государственной мощи и с нею не считающемуся, и противо-культурному духу, отрицающему дисциплину труда (или, по г. Бердяеву, бесу революции), противопоставить новое политическое и культурное сознание». Последняя задача была, как помнит читатель, тем же Бердяевым сформулирована несколько яснее: «должны быть сломаны и сметены», писал он, все основы революционного мировоззрения. Выполнив эти две задачи, историческая власть «овладеет национальной идеей» и станет для русского капитала тем гением, которым был для германского – Бисмарк.
Г-ну Струве не стоит, конечно, никакого труда эту мечту русского либерализма о бисмарковском пути превратить в закон истории. «Превратить реакцию в революцию сверху – это такое же чудо, как превратить камни в хлеб», – возражал г. Струве политический младенец г. Мережковский. «История полна такими «чудесами»… Такие «чудеса»… с исторической неизбежностью совершались и будут совершаться постоянно в творческом процессе живой истории народов», – отвечал г. Струве[173]. «Творец событий, Бисмарк, в то же время был влеком ими» («Великая Россия»).
«Творец событий»!.. Как не вспомнить по этому поводу той характеристики, которую заслужил Бисмарк из уст учеников Фихте и Гегеля, которым по новой схеме г. Струве отведена «почетная» роль предвосхитителей, подготовителей и воспитателей Бисмарка.
«Человек, который дает не историю, а эпизоды», – эти слова ученика Гегеля, имевшего возможность наблюдать «гениального человека» за работой, так же хлещут в лицо вновь созданной историософии г. Струве, как хлестали наемных писак Бисмарка.
Эта хлещущая фраза, однако, на самом деле, была лишь попыткой наследников немецкой классической философии припрятать свою классическую капитуляцию перед Бисмарком за внешним презрением. Действительная борьба оказалась возможной лишь для тех, кто преодолел и классическую философию, для социал-демократии. Песнь русского идеолога крупного капитала в русской прессе тоже немедленно вызвала лавину презрительных, но бессильных фраз. За ними припрятался ужас, охватывающий мелкобуржуазные слои общества, когда перед ними встает картина «хозяйственной и государственной мощи» крупного капитала. Для того чтобы выразить этот ужас мелкой буржуазии, потребовался публицист, путаность мысли которого не уступала бы путаности идеологии данного слоя. Величайшему путанику из среды сотрудников «Русской мысли» Д. Мережковскому и принадлежит честь первого вопля против «религии государственной мощи». На этом характерном эпизоде мы, к сожалению, не можем остановиться подробнее. Отметим покуда лишь следующее.
Из-под апокалиптической, идеалистической и всяческой другой чепухи, густым слоем покрывшей мысль г. Мережковского, совершенно явственно выступают простые, «позитивистические» соображения о тех длительных страданиях, которые несет с собой для стомиллионного народа воплотившаяся в Бисмарке «религия государственности»[174]. Г-н Струве приглашает русскую мелкобуржуазную интеллигенцию «сквозь хищничество Бисмарка рассмотреть его религию», преклониться «перед величием Бисмарка». «Величие Бисмарка, – убеждает г. Струве, – остается фактом, хотя бы мы к его имени приписали слово «Зверь» с большой буквы». Мережковский же совершенно явственно заявляет, что «звериному образу», Бисмарку, он не поклонится. Но, не желая поклониться Бисмарку, надо уметь бороться с его появлением, надо уничтожить те условия, при которых он становится возможным, а для известных слоев общества и желаемым.
И окольными путями через Апокалипсис, мистику и Библию мелкобуржуазная мысль приходит именно к этой дилемме: или поклониться «Зверю», Бисмарку, или стать на путь революционного решения проблем современной России. «Нет, революция не кончилась, – в этом, кажется, главная ошибка моего собеседника», – пишет Мережковский. Это, конечно, хорошо. Хорошо, что г. Струве так заострил вопрос о Бисмарке, что даже г. Мережковский завопил о революции. Но читатель должен был бы забыть о природе мелкобуржуазной интеллигенции, если бы предположил, что Мережковский говорит о реальной борьбе народа с теми классами, которые призывают «Зверя», за революционный метод разрешения вопроса. Для г. Мережковского подобная постановка вопроса невозможна: это было бы уже «позитивной пошлостью», «хамством». От реально поставленной задачи он спешит убраться в надземные сферы, к противопоставлению «религии Зверя» – «религии Бога». Единственным средством борьбы с Бисмарком оказывается сделать русскую интеллигенцию религиозной. Так, лишь подойдя к действительной постановке вопроса, Мережковский моментально сбежал от него, подменив вопрос классовой борьбы вопросом развития религиозного сознания среди русской интеллигенции.
Нельзя было лучше, чем это сделал г. Мережковский, показать, что реальный Бисмарк со стороны мелкобуржуазной, идеалистической мысли встретит полное бессилие, полную прострацию, полную неспособность противостоять его «огненной печи», если не считать противостоянием бессильные стоны в эту печь сажаемых. И, конечно, г. Струве, человек дела, стоящий на почве реальных интересов русского крупного капитала, мог только презрительно посмеяться над мистическими надеждами преодолеть крупный капитал на путях «религиозного сознания».
В конце концов, г. Струве должен не смеяться над Мережковским, а благодарить его. Последний, убежав от реальной задачи, поставленной статьей «Великая Россия перед мелкобуржуазной мыслью», позволил идеологу крупного капитала в дальнейшем затушевать оголенную позицию «Великой России» рассуждениями о «богоматериализме» и «мистике», «Боге» и «Звере». Это уже ни к чему[175].
«Апокалипсис против истории, богоматериализм против мистицизма» – так формулировал идеолог крупного капитала свои разногласия с протестантом от лица мелкобуржуазной путаницы. Если мы переведем этот язык богов на язык простых смертных, то получим формулу, довольно правильно вскрывающую сущность противоречивых тенденций крупного и мелкого капитала.
Смутные чаянья сверхъестественного избавления от «государственной и хозяйственной мощи» капитала («Апокалипсис») против бисмарковской идеи («история») русского либерализма, смутные мечты мелкой буржуазии о рае самостоятельных мелких производителей («богоматериализм») против отрицания всякой возможности реализации «царства Божия» («мистицизм») – вот действительная постановка вопроса[176].
Неумение отделить тенденции капиталистического процесса, присущие ему по существу, от форм его проявления, равно как и неспособность занять действительно революционную позицию в борьбе с капиталом, – это и составляет основу бессилия мелкобуржуазной мысли.
В данном случае эта путаница сказалась у Мережковского неумением различить бисмарковскую форму развития производительных сил России, которой пропел гимн г. Струве, от самого неизбежного процесса развития производительных сил. А это сделало его позицию совершенно химеричной и завело в тупик, где идеологу капитала легко было одержанную над ним победу положить в основу воздвигаемой вавилонской башни капиталистической апологетики.
Однако Мережковский хотя бы краешком прикоснулся к реальной постановке вопроса. А он стоит так: будет ли дальнейшее развитие производительных сил России идти возможно безболезненным путем, т. е. на почве, расчищенной крестьянско-пролетарской революцией, или же наиболее болезненным, мучительным для миллионов народа путем бисмарковской «революции сверху».
Во Франкфурте-на-Майне
Делишки грязны крайне.
Д. Мережковский потому и характерен для русской интеллигентской мысли, погрязшей в мелкобуржуазных чаяньях и противоречиях, что на его нелепом жаргоне эти противоречия принимают абсолютную форму столкновения различных религий.
Но читатель, наученный долговременным опытом, надеюсь, не удивится, если мы скажем, что истинный размер влияния бисмарковской идеологии среди русской интеллигенции можно определить только по «Товарищу». Эта газета отнюдь не может щеголять политической наивностью. Вокруг нее группируются люди, которые специальной целью своей поставили борьбу за политический реализм и политическую трезвенность, которые, по их собственным, положим, заверениям, имеют в своем специальном распоряжении «чувство жизни». В последнем отказать им было бы несправедливо, если только под «чувством жизни» понимать недурно развитое чувство обоняния. Взвешивать, какую роль сыграло это чувство в непрекращающихся злобных и слюноточивых причитаниях этих господ над «разбитой революцией», над «революционной идеологией», над «героями фразы» и пр., мы здесь не будем. Скажем только, что злобное слюнотечение по поводу минувшей эпохи русской революции, естественно, должно было дополниться какой-либо положительной программой. Употреблять свое «чувство жизни» исключительно на прошлое было бы странно. Теперь друзья газеты могут успокоиться: «чувство жизни» подсказало, наконец, «демократической» газете положительную программу. Естественно, что, начав с того, с чего начал г. Струве (критика революционной теории), задержавшись на том, на чем задержался на момент и г. Струве (на проповеди «культурной работы»), газета приняла и практическую программу г. Струве. Гимн русскому капиталу, под руководством Бисмарка, на костях народа и революции воздвигающему «государственное могущество», встретил на ее страницах самый восторженный прием. Не верите? Тогда я позволю себе наказать ваше неверие длинной цитатой. Она взята из статьи постоянного сотрудника «Товарища» и «Столичной почты» г-на А. Р. в № 242 «Столичной почты»[177]. Называется она «Мечты о Великой России» и следующим образом формулирует отношение к этим мечтам русского крупного капитала.
«Всегда оригинальный, всегда смелый, всегда идеалист, г. П. Струве предлагает русскому обществу новый лозунг… С радостью готов я приветствовать предлагаемый лозунг!
«Великая Россия! Примирение власти с народом! Прекрасные мечты! И благо нам, что между нами есть еще люди, которые так хорошо верят и нас зовут верить»… «Наш идеал, – продолжает почтенный «демократ», – величественная гармония государственной чести и народных сил».
Изложив пламенные чувства, охватившие его при лицезрении струвевского идеала, г. А. Р. позволяет себе выразить и некоторые свои сомнения по поводу немедленной реализации этого идеала.
«В русском обществе, в русском народе есть, конечно, стремление на высшую ступень человечности… Но все же стремление это слабо, а потому слаба и общественность, бесконечно слаба, еле теплится и национальная идея. Нужно в сто, в тысячу раз плотнее связать идейной связью разрозненные миллионы человеческих атомов, чтобы создалась действительно могучая русская нация. И много еще должно быть сделано подготовительной работы и много еще должно пройти времени, пока сознавшая себя нация сможет заключить мирный союз с исторической государственной властью на тех почетных, гордых условиях, о которых мечтает г. П. Струве» (выделено нами. – Л. К.).
И с глубокой тоской наш демократ вопрошает г. Струве, может ли он обещать исторической власти «живую любовь народа к государственной культуре», «если нет еще даже самой почвы, на которой могли бы зародиться подобные чувства». Ну, не правы ли были мы, когда высказали предположения, что грядущий Бисмарк будет избавлен от расходов на «тайный фонд» для «идеологов».
Возьмите этих самых господ из «Столичной почты», поместивших без малейших оговорок сейчас цитированную статью. В чем их отличие от г. П. Струве? Только в том, что г. Струве выводит свою линию точно, основательно и серьезно, а эти господа вприпрыжку поспевают за ним, не умея даже удержаться от забеганий вперед.
Г-н Струве знает, в какой среде ему приходится пролагать путь идеологии крупного капитала, и потому старательно одевает ее в идеалистические одежды, а демократические дурачки забегают вперед, устилают его путь цветами и во все горло ревут ему осанну: «всегда оригинальный, всегда смелый, всегда идеалист»… Главное, идеалист!
Г-н Струве рисует в своей статье «пир жизни», который уготован в бассейне Черного моря русскому капиталу, опирающемуся на сильную армию и флот, и, конечно, совершенно реалистически смотря на это грядущее пиршество каннибалов капитализма, вывешивает ярко размалеванную народной кровью и потом вывеску: «Великая Россия», а холопская душа демократа вопит, падая на колени перед этой вывеской: «Великая Россия! Примирение власти с народом! Прекрасные мечты!»
Г-н Струве призывает Бисмарка, зовет поклониться ему, разглядеть «сквозь хищничество Бисмарка его религию», и этот призыв находит немедленно же резонанс среди людей с «чувством жизни» в груди и с носом по ветру: «Благо нам, что между нами есть еще люди, которые так хорошо верят и нас зовут верить»…
Да, г. Струве знает, как подступить к русскому «левому» демократу, и как взять его за нос, и как вести его за собой.
Единственное сомнение, которое осмеливается предъявить «демократическая» газета по поводу бисмарковской линии развития капитализма в России, – это соображение о недостаточной подготовленности народа к немедленному усвоению идеала г-на Струве. Но этими своими соображениями русская демократия «товарищеского» типа и попадает как раз в область сферы притяжения бисмарковской идеологии.
«Демократу» кажется, что предварительно «нужно в тысячу раз плотнее связать идейной связью разрозненные миллионы человеческих атомов», что «много должно быть сделано подготовительной работы», что еще надо пробудить в народе «живую любовь к государственной культуре». Но ведь это-то и есть то, над чем работает г. Струве, и г. Бердяев, и г. Изгоев, и пр., и пр.
Ведь так, именно так они и понимают свою задачу. Ибо о чем же говорит г. Струве, когда пишет, что «правильная политика общества есть проблема не тактическая, а идейная и воспитательная», как не о «связывании» «разрозненных миллионов человеческих атомов». И разве не на ту же необходимость «живой любви народа к государственной культуре» указывает г. Струве, когда от имени грядущего Бисмарка требует «от всего народа и, прежде всего, от его образованных классов признания идеала государственной мощи и начала дисциплины труда». Напрасный труд создавать словесные разграничения там, где налицо полное подчинение общему идеалу и необходимо вытекающее отсюда общее же признание необходимости «подготовительной работы» в одном и том же направлении.
Ибо разве работа «Товарища» и всех этих Е. Кусковых, Рыкачевых, Прокоповичей и прочих не есть рабское выполнение той «предварительной работы», которая необходима в «воспитательных» целях г. Струве и которая ясно сформулирована его товарищем, г. Бердяевым: «Прежде всего должны быть сломаны и сметены все основы традиционного интеллигентского (читай: революционного) мировоззрения».
Preterea censeo Carthaginem delendam esse. Прежде всего должна быть «сломана и сметена» революция. Да ведь это старинная мечта «демократии» из «Товарища», и как нельзя более естественно, что она «радостно приветствует… новый лозунг». С принятием этого лозунга отрицательная программа (долой революцию!) получает свое естественное и неизбежное дополнение в виде программы положительной (да здравствует Бисмарк!). И если, в отличие от гг. Струве и Бердяева, мы назвали этих господ хамами завтрашнего дня, то только потому, что внешне, хотя бы чуть-чуть соприкасаясь с истинной демократией, мерещится, что народ, быть может, не совсем еще готов, воспитан к принятию Бисмарка. Они боятся, что с «этим народом» придется еще повозиться, чтобы заставить его принять на свою спину «Великую Россию». Но, конечно, если завтра новоявленный Бисмарк усядется на этой спине и тем докажет, что «предварительная работа» кончена, они первые станут у подножия его трона.
Демократией «Товарища» ограничивается сейчас область распространения «бисмарковской идеи». На глазах у нас происходит процесс концентрации либерализма и известной части мелкобуржуазной демократии вокруг широко развернутого знамени исторической власти, призванной смести революцию и стать во главе дальнейшего «развития» русского капитализма. «Развитие» это, сводящееся к киданию на внешние рынки за полным истощением рынка внутреннего, конечно, надо понимать cum grano sails. И в том, что Великую Россию г. Струве оказалось невозможным построить без агрессивной внешней политики, заключается, конечно, ахиллесова пята всех подобного рода построений о возможности дальнейшего развития производительных сил России не революционными, а контрреволюционными методами[178].
На примере г. Бердяева мы видели, как пришел русский либерал к идее бисмарковской «революции сверху», как к единственной форме обеспечения интересов капитала. Г-н Струве рассказал нам, зачем нужен русскому капиталу Бисмарк. Наконец, «Столичная почта» показала нам, как в круговорот бисмарковской идеологии втягиваются известные слои мелкобуржуазной интеллигенции. Но до сих пор в виде протеста против Бисмарка мы слышали лишь стоны и «мистические» надежды г. Мережковского, своим бессилием лишь дополняющие картину тех побед, которые одерживает «национальная идея» крупного капитала над умами и волей буржуазных слоев общества.
Не надо забывать, что, воспевая грядущего гения, гг. Струве, Изгоевы и пр. охотно склоняются к мысли, что среди действующих на общественной арене фигур одна обнаруживает способность если не вполне воплотить «гениальную смелость и мощь» Бисмарка, то, во всяком случае, заменить последнего. Установив, что история полна «чудесами», т. е. превращениями реакции в «революцию сверху», г. Струве высказывает уверенность, что «г. Столыпин был бы величайшим чудотворцем, если бы он мог предотвратить ход вещей в таком направлении. Я не считаю г. Столыпина чудотворцем». К этому недвусмысленному уверению есть и пояснение в статье о «Великой России»: «Самая незаметная и в то же время самая трудная и почетная борьба, которую вел Бисмарк во имя государства, велась им не против оппозиции парламента, не против внешнего врага и его дипломатии, а против главы государства».
Эти соображения г. Струве о том, что г. Столыпин не может «противостоять ходу вещей» и что «самая трудная и почетная борьба» велась Бисмарком из-за влияния на Вильгельма против его реакционных советников, полезно было бы дополнить соображениями г. Изгоева, развитыми в статье, специально посвященной характеристике Столыпина («Русская мысль», 1907 г. XII). Мы приведем оттуда лишь несколько фраз. «Утверждали, – пишет г. Изгоев, – что созыв второй Думы в назначенное время на основании формально неизмененного и только исправленного (!?!) сенатскими разъяснениями избирательного закона дался П.А. Столыпину не без серьезной борьбы с реакционными кругами»… «Есть некоторые основания думать, что П.А. Столыпин не без борьбы уступил домогательствам дворянства» (выделено нами. – Л. К.)… Наконец, г. Изгоев свидетельствует, что у г. Столыпина имеется, кроме «традиций носителя твердой власти» и idee-maitresse[179], «такая идея у него безусловно есть, идея ясная, определенная». И реализацию этой идеи, idee-maitresse г. Столыпина (нам сейчас неинтересно, в чем она именно заключается), г. Изгоев считает явлением «прогрессивным и желательным».
Кажется, ясно. В пределах текущей политики «идеалистическое» служение «Великой России» не только требует, но прямо обязывает к поддержке той политики г. Столыпина, в которой нашел свое земное воплощение идеал Бисмарка. Надо полагать, что недостающие черты российского Бисмарка, более или менее, воплощены в фигуре А.И. Гучкова…
Таким образом, то, что в вышеприведенной цитате (стр. 293) мы назвали «попыткой дуумвирата» Столыпин— Гучков закрепить в России режим «серьезного конституционализма», и в сфере идеологии и в сфере практики получило вполне законченное выражение.
Остается рассмотреть другую сторону процесса. «…Эта попытка… – мы продолжаем оборванную выше цитату – …должна будет встретиться снизу с попыткой не дать в руки этого дуумвирата плодов революционной борьбы и революционным же путем их расширить. Это будет решительная схватка двух путей дальнейшего развития России. Уже сейчас должны быть выяснены широким массам эти перспективы и сейчас же должна вестись пролетариатом работа в том направлении, чтобы к моменту этой схватки широкие массы демократии не колебались между двумя врагами, а определенно стали на его позицию». Каковы перспективы и идеологические отражения этого второго пути? Даже оставаясь в пределах журналистики, можно наметить чрезвычайно любопытные черты, которые обнаружились на левом фланге, когда он оказался перед лицом попыток «революции сверху».
Попробуем покуда рассмотреть, что делается в области «традиционного интеллигентского мировоззрения», которое ведь должно же отстаивать свое существование от бердяевско-столыпинского наскока.
Прежде всего, о народнической идеологии и ее отношении к «революции сверху». Кстати, во 2-й книжке «Русского богатства», органа право-народнической мысли, напечатаны две статьи прямо на эту тему[180]. Статья г. Пешехонова так и озаглавлена: «Революция наоборот». Она представляет интересную попытку изучить плоды «революции наоборот» в среде аграрных отношений.
Перед нами любопытнейший образчик растерянности мелкобуржуазной мысли. И что, пожалуй, стоит отметить – это характернейшее совпадение ошибок и выводов г. Пешехонова и г. Мережковского. Г-н Мережковский толкует о «революции сверху» в плоскости религии, г. Пешехонов – в плоскости аграрных отношений; г. Пешехонов хочет быть политиком и реалистом, г. Мережковский – пророчествующий апокалиптик; г. Пешехонов аргументирует цифрами из отчетов Крестьянского банка, г. Мережковский – цитатами из библейских сказаний, но мелкобуржуазные предрассудки владеют ими обоими с одинаковой силой, скрывают от них действительные отношения вещей в равной степени и заводят в один и тот же тупик бессильных стонов, «мистических» надежд, как это совпадение характерно и для «реализма» одного и для «свободного полета религиозной мысли» другого! Корень путаницы и у одного, и у другого тот же: г. Пешехонов, как и г. Мережковский, не умеет отличить общих тенденций капиталистического развития от тех форм, в которых оно протекает.
Приведу несколько цитат. Замечу предварительно, что та idee-maitresse г. Столыпина, «неизбежность, прогрессивность и желательность» которой признал устами г. Изгоева русский либерализм, заключается «в создании из русского крестьянина свободного личного собственника», по формулировке г. Изгоева, или в создании «крепкого крестьянина и свободного производителя, который ему нужен в качестве «оплота», по формулировке г. Пешехонова («Р. Б.», 1908, II, стр. 168. Остальные цитаты из этой же статьи). Только г. Пешехонов, естественно, считает это и непрогрессивным, и нежелательным.
«Считая необходимым ослабить давление крестьянской земельной нужды на существующий порядок, оно (правительство) желало вместе с тем создать за счет уступаемой земли крепкого крестьянина, рассчитывая найти потом в нем оплот для священной собственности» (там же, стр. 140). Г-н Пешехонов хочет трактовать «создание крепкого крестьянства» только как результат давления сверху и по сему поводу пускается даже в неумную полемику с марксистами.
«Нам все время утверждали, что «хозяйственный мужичок» явится сам собой, в результате стихийного процесса; больше того: уверяли, что он уже имеется. Оказывается, однако, что этого самого «мужичка» спешно должно создавать теперь правительство, что лишь при помощи планомерных усилий он может занять в жизни подобающее ему место» (выделено нами. – Л. К.).
Однако несколькими страницами выше г. Пешехонов сам принимается убеждать нас не более, не менее, как в следующем (стр. 161): «Нельзя упускать из виду, что психика крестьянской массы в ее отношении к земле уже испорчена, – испорчена выкупной операцией и теми меновыми сделками, на основании которых в течение всего пореформенного времени крестьяне только и могли расширять свое землепользование. Земля в глазах населения уже успела сделаться товаром, который приходится добывать за деньги. В частности, надельные земли – это товар, который уже оплачен, – оплачен долгими годами труда и лишений. Вполне понятно поэтому, что даже там, где община сохранилась, крестьяне смотрят на землю как на частную собственность».
А этим общим соображениям предшествует целый ряд ламентаций г. Пешехонова по поводу развивающегося в деревне «стремления к наживе, которое так легко развивается на почве собственности». «Это чувство правительству уже удалось пробудить в крестьянах», – сетует г. Пешехонов. И «процесс протекает… охватывая постепенно одну часть деревни за другой, заражая все большую часть крестьян стремлением урвать что только можно».
Безнадежно спутав эти два процесса: «стихийный процесс» капитализации аграрных отношений и попытки русских «революционеров сверху» использовать этот процесс в своих интересах, г. Пешехонов должен был попасть и попал в невылазную трясину. Борьба с «революцией сверху» приняла для него форму борьбы с тенденциями капитализма вообще, и тем самым эта его жестокая словесная борьба с «революцией наоборот» лишилась какой бы то ни было реальной точки опоры.
Тот анализ хода земельных операций, который дан в статье г. Пешехонова, доказывает – и совершенно неопровержимо, – что «революция сверху» в области аграрных отношений будет связана с ужасающими страданиями крестьянской массы, будет иметь своей основой массовую экспроприацию малоземельного крестьянства; он совершенно основательно пришел к выводу, что в результате революции сверху «крестьяне толпами станут бродить по всей России».
Все это так, и г. Пешехонов не понял лишь одного. Ведь появление «толп бродячих крестьян» будет знаменовать, что процесс бисмарковского созидания «Великой России» зашел уже достаточно далеко. «Толпы» будут результатом бисмарковской линии развития России, их выступление на политическую арену, если оно совершится, будет знаменовать борьбу с существующим Бисмарком, с властью, уже осуществившей или почти осуществившей свою программу ликвидации той революции, о которой мы с Пешехоновым сейчас говорим. Появление «толп» будет элементом другой революции, городской и социалистической, и признаком того, что так или иначе, а вопросы, сейчас стоящие перед деревней, разрешены, хотя бы по… столыпински.
В идейном багаже народника не оказалось реальных методов борьбы со столыпинским методом разрешения вопросов современной деревни. Вот смысл статьи г. Пешехонова. От вопроса: в каком направлении будет развиваться современная нам деревня – в направлении революции снизу или реформы сверху, – народник сбежал к вопросам совсем другого порядка, к вопросам социалистической революции.
Нотки реалистического воззрения проглядывают у г. Пешехонова и именно тогда, когда анализ фактов приводит его к мысли, что процесс создания «крепкого крестьянина» не только от Столыпина зависит.
«Можно удивляться только энергии, какую проявляет правительство, чтобы помочь им («хозяйственным мужичкам», «индивидуальным личностям». – Л. К.) в этом непривлекательном деле (в деле раздавливания «погибающих». – Л. К.). Только себя компрометирует… И без него ведь дело сделается. Достаточно было предоставить «свободу», а затем процесс сам собой разовьется». Это меланхолическое заявление погребает под собой все рассуждения г. Пешехонова. Ведь вопрос как раз и шел о том, возможно ли на основе «само собой идущего процесса» противопоставление «революции сверху» – революции просто. Ясно, что на основе идущего «само собой» процесса г. Пешехонов ничего построить не может.
В конце концов столыпинской контрреволюции он противопоставляет не что иное, как… «трудовые воззрения крестьянской массы» (там же, стр. 161). Ну, чем же это противопоставление отличается от той «религии человеческого бытия», которую г. Мережковский противопоставил струвевской «религии Зверя» – Бисмарка…
Мелкобуржуазная путаница привела и того и другого к тому же бессилию мысли, к тем же попыткам «преодолеть» реальную проблему «мистическими» чаяньями, под каким бы наименованием эта мистика ни скрывалась, под формой ли веры в «трудовое воззрение» или под формой интеллигентского анархизма.
Мелкобуржуазная народническая мысль перед лицом крупной капиталистической эры могла предъявить лишь свой стон и свою бессильную мечту. Эта мысль – без грядущего в прямом смысле слова.
Мы оставим после сказанного о позиции г. Пешехонова в стороне статью г. Мякотина. Укажем только, что ее сравнительный «реализм» весьма естественно дополняет «мистику» г. Пешехонова в данном случае «чрезвычайно плодотворной» идеей о сближении позиции кадетов с позициями более левых групп.
На этом мы оставим гг. народников с их мистикой «трудовых воззрений» и реализмом «объединения всех живых сил страны», включая сюда же кадетов.
Нам следовало бы перейти теперь от «мыслей без будущего» к той системе воззрений на ход борьбы в русском народе, которая, несомненно, имеет будущее. Правда, некоторые сторонники этой системы – мы говорим об идеологии пролетариата – и с нею в руках умудрились оказаться без будущего. Без будущего, т. е. в данном случае без умения найти свое место и соответственно построить свою линию поведения. Некоторые из них умудрились даже так определить свои позиции, что их вода потекла на мельницу г. Струве (например, г. В. М-д-м из «Нашей трибуны», и далеко не один он). Но это уже вина этих сторонников системы, а не самой системы[181].
Поэтому их ошибки мы разберем в связи с воззрением тех, кто решительно и последовательно ставит вопрос о том, насколько возможен тот, другой, не столыпинско-струвевский, не бисмарковский – путь развития России. Ибо речь идет именно о «двух путях дальнейшего развития России».