Театру ничего не оставалось делать, как вручить Любимову два билета на премьеру «Трехгрошовой оперы» в постановке Питера Лангдаля. Юрий Петрович настоял, чтобы я, а не Кристоф, сопровождала его. «Вы же знаете этот спектакль наизусть, зачем вам переводчик?» – сказала я. «Да, но, может, я захочу с кем-нибудь пообщаться», – ответил Любимов. Именно этого и боялись в театре.

Вечером я встретила Юрия Петровича в фойе театра, мы поднялись на лифте на последний этаж в кафе, которое ему очень нравилось, выпить чайку. Любимов подметил, что для импрессионистов это было бы идеальное место для наблюдения за кипящей внизу жизнью города.

Среди актеров «Трехгрошовой оперы» было восемь артистов из нашего спектакля. Юхан Рабеус играл у Любимова в «Пире во время чумы». Он начинал репетировать Ивана Бездомного, но потом без объяснения причины покинул нас. Бьерн Гранат играл Автора и секретаря Понтия Пилата; Кристина Адольфсон – Аннушку, жену Семплеярова, детскую писательницу Караулину и отравительницу синьору Тофану; Инга-Лилль Андерссон в нашем спектакле играла Геллу и Низу; Матс Бергман – Коровьева и доктора в клинике Стравинского; Клас Монссон – кота Бегемота и Арчибальда Арчибальдовича; Лакке Магнуссон – начальника тайной стражи Афрания, Никанора Ивановича Босого и одного из литераторов; Пьер Вилкнер – Бенгальского, Варенуху, Левия Матвея и одного из убийц Иуды.

После первого акта Любимов громогласно заявил, что режиссер спектакля выбрал неправильную форму, а именно форму цирка, что крайне ограничивает актеров: им трудно существовать в данном формате. Брехт, безусловно, приветствовал импровизацию, но шведский режиссер, будучи весьма традиционным, не решился вычеркнуть из текста ни строчки. «Зачем тогда вообще ставить пьесу?» – недоумевал русский режиссер.

После второго акта Любимов перебросился несколькими фразами с нашей Маргаритой – красавицей Леной Олин, сидевшей рядом с нами. Лена была в восторге от спектакля, а Юрий пытался ее переубедить, но Лена стояла на своем: для столь традиционного театра, как Драматен, такая постановка – весьма смелое и необычное решение. Юрий продолжал доказывать ей, что четырехчасовой спектакль нужно было сократить хотя бы на сорок минут.

После спектакля нас пригласили на банкет с шампанским, вином, пивом, маринованной семгой, коробками конфет и даже дикой уткой! Мы с Юрием Петровичем сидели за столиком сначала одни, потом к нам подсел директор театра Ларс Лёфгрен с женой и Бьерн Гранат – наш Автор, замечательный шведский актер. Бьерн согласился с Любимовым, что спектакль только бы выиграл от небольшого сокращения. «Вот умный актер. Сразу видно!» – загорелся Любимов, объясняя, что только в зонгах Курта Вайля присутствовали чувства актеров, хотя исполнение некоторых из них ему не понравилось – слишком сентиментально, надо бы сдержанней…

Банкет прошел успешно: Любимову даже предложили поставить чеховские «Три сестры» в Норвежском национальном театре. Юрий Петрович попросил меня принести ему пива и коробку конфет. Я тоже на радостях выпила бокал шампанского. Веселящий душу напиток, как прустовское печенье «Мадлен», воскресил в памяти полет с Андреем Тарковским из Стокгольма в Лондон, когда он, налив мне полный бокал шампанского, совершенно серьезно заявил, что если я не выпью с ним сейчас же, то самолет разобьется! Выбора у меня не было, и мы успешно приземлились в лондонском аэропорту Хитроу, избежав авиакатастрофы.

К нашему столику подсела Анита Брундаль; ей уже доложили, что спектакль Юрию Петровичу не понравился (новости в театре распространяются с той же скоростью, что и ядовитый газ иприт); она сказала, что выбранная цирковая манера спектакля – сила и слабость режиссера. «Вот именно! Слабость! – подхватил Любимов. – Через такую форму невозможно проявить эмоции. Форма в театре первична». От Брехта Любимов перешел на наш спектакль, заявив, что он будет строиться на контрапунктах… Анита замахала руками: она слишком пьяна, чтобы продолжать беседу о контрапунктах. «Zaftra, zaftra!» – повторяла она, удаляясь от нас.