Понедельник, 5 декабря, поистине оказался тяжелым для Юрия Любимова. В этот день, в 12:12, на имя Аниты Брундаль пришел телефакс от генерального директора Королевского оперного театра Ковент-Гарден Джереми Айзекса на четырех страницах. (Джереми Айзекс был директором Королевского оперного театра с 1987 по 1996 год. Королева Великобритании Елизавета II посвятила Джереми Айзекса в рыцари.)

Напомню, что в ноябре 1984 года Джереми Айзекс спас картину Андрея Тарковского «Жертвоприношение» после того, как крупная японская компания отказалась от финансирования картины из-за боязни разрыва контрактов с Советским Союзом. Все участники нашей киногруппы были в отчаянии. По совету художественного руководителя театра Riverside Studios в Лондоне Дэвида Готхарда я позвонила Джереми Айзексу; к счастью, он оказался на месте. Он пожелал узнать, сколько нужно мистеру Тарковскому, на что ни я, ни мистер Тарковский ответить не могли, зато между ними установился прямой контакт. Четвертый канал британского телевидения внес недостающую сумму в бюджет картины с условием, что в съемках примут участие либо британские актеры, либо технический персонал. Так у нас появилась известная театральная актриса Сьюзан Флитвуд, блестяще сыгравшая Аделаиду, жену главного героя Александера.

На первой странице телефакса секретарша Джереми Айзекса Дженни Кей сообщала, что ее босс просит Аниту Брундаль передать письмо мистеру Любимову и удостовериться в том, что мистер Любимов его получит, а его переводчица переведет ему содержание письма. Далее следовало уведомление, что Джереми Айзекс благодарит Аниту Брундаль за оказание помощи в этом чрезвычайно щепетильном вопросе.

Дорогой Юрий!

Когда мы общались с Вами после премьеры «Золота Рейна», Вы категорически заявили, что в случае, если между Вами и Бернардом Хайтинком не установятся отношения полного доверия и взаимопонимания, Вы не сможете продолжить совместную работу над завершением всего цикла «Кольца».

Как Вы знаете, я очень надеялся, что у нас получится выстроить отношения, основанные на взаимопонимании, а также я надеялся на встречу с Вами в Лондоне 6 января 1989 года, в ходе которой у нас появилась бы возможность рассмотреть все вопросы, касающиеся постановки «Валькирии», достичь некого консенсуса и выполнить все наши обязательства.

С того времени, как я написал Вам последнее письмо, Вы встречались в Стокгольме с Полом Финдли и Полом Херноном. Во время встречи, а о ней у меня есть полный отчет, Вы четко выразили Ваши идеи по поводу «Валькирии». Я поговорил с Бернардом Хайтинком. К сожалению, мне становится все более очевидным, что вы расходитесь в ваших планах и намерениях, от чего зависит успех «Валькирии». Доверительных отношений между вами не существует.

Так как мы договорились, что при сложившихся обстоятельствах Вы предпочтете не продолжать работу, я весьма неохотно, но все же должен освободить Вас от контракта с нами.

Я верю, что мы достигнем справедливого и разумного решения, при котором мы исполним все наши обязательства; мы выплатим Вам за постановку «Валькирии», работе над которой Вы, без сомнения, посвятили немало времени. Однако выплата Вам гонорара не распространится на постановки «Зигфрида» и «Гибели богов». Я надеюсь, что Вы посчитаете это целесообразным решением.

Я также хочу услышать от Вас, и как можно скорее, каким образом Вы пожелали бы огласить наше решение в прессе. Я буду готов рассмотреть любой вариант, который Вас устроит.

Мы можем сказать следующее: «Юрий Любимов попросил Королевский оперный театр освободить его от завершения вагнеровского цикла "Кольцо нибелунга", который открылся в Ковент-Гардене прошлым сентябрем (1987 года), оперой "Золото Рейна". Мистер Любимов пришел к этому решению из-за чрезмерной загруженности с театральными ангажементами, расписанными на несколько лет вперед. Королевский оперный театр пошел навстречу и согласился освободить мистера Любимова от его обязательств. Восстановление работы над "Кольцом" будет объявлено, как только это станет возможным».

Пожалуйста, дайте мне знать, подходит ли Вам такая формулировка?

Это то, что касается бизнеса и формальностей. Теперь я должен сказать, что, несмотря на то, что мы принимаем единственно верное решение в разрешении конфликта, учитывая разногласия, возникшие между Вами и Бернардом Хайтинком, я весьма сожалею, что мы должны расстаться таким образом.

Я большой поклонник Вашего творчества и всегда буду помнить "Енуфу" как одну из лучших оперных постановок, которая меня необычайно тронула. Поэтому я весьма сожалею, что все закончилось так печально.

Но Вы просили меня быть с Вами откровенным и прямолинейным. Мы будем действовать незамедлительно, а Вам дадим возможность заниматься остальной Вашей работой.

Пожалуйста, продолжайте считать меня Вашим другом. Я надеюсь увидеть вас в Лондоне и, несомненно, в Иерусалиме.

Вот такой парадокс: одного русского гения – Андрея Тарковского – Джереми Айзекс спас, а другого – Юрия Любимова – зарубил. Хотя для Любимова это было спасением: Вагнера он на дух не выносил, работать над «Валькирией» не хотел, а деньги за не поставленную им оперу получил.

Анита Брундаль, ухмыляясь, произнесла: «Поучительно. Бумеранг. Петровича заменили так же, как он заменил тебя».

В британской прессе, разумеется, не обошлось без скандала: «деликатного» общения с прессой Любимов не выполнил, публично обвинив во всем Бернарда Хайтинка: «Хайтинк – дирижер филармонический, у него консервативные вкусы; он не имеет ни малейшего представления о театре. Для него Вагнер настолько велик, что любое движение на сцене ему кажется разрушительным. Певицы у него должны стоять по стойке смирно и петь, а режиссер-постановщик может лишь дать команду, когда им выйти на сцену и где встать. Я объяснил ему концепцию всего "Кольца" очень подробно, но бесполезно».

Британский журналист Мик Браун написал, что, по его мнению, Любимов просто-напросто не выполнил надлежащую домашнюю работу: его обычный театральный подход как к некоей «мастерской» (workshop) невозможен с такой масштабной и эпической постановкой, как «Кольцо нибелунга». Хотя билеты на «Золото Рейна» были распроданы задолго до премьеры, постановка Любимова не имела успеха ни у зрителей, ни у критиков.

Любимов на это отвечал, что если бы он не был готов к работе, то не было бы постановки «Золота Рейна». Он публично обвинил Королевский оперный театр, что тот предоставил ему нереальные сроки. Несмотря на все его старания, конфликт с Бернардом Хайтинком только возрастал. Любимов похвалил сам себя, заявив, что администрация оперного театра сказала ему, что он «единственный, кто вел себя как истинный джентльмен в этом конфликте». Можно только восхищаться неистощимым на выдумки Любимовым и его богатым воображением! Я была свидетелем скандалов Любимова на «Енуфе» с администрацией, с дирижером Бернардом Хайтинком и с оперными дивами. То же самое происходило и на «Золоте Рейна», только намного хуже.

«Там, где Любимов, там скандалы!» – предупреждал меня Андрей Тарковский.

Журналист Мик Браун сделал любопытное замечание, что Любимов – это нечто среднее между двумя британскими театральными режиссерами – Питером Бруком и художественным руководителем Королевского национального театра Питером Холлом. В своей статье журналист вспоминает, как в 1983 году, во время постановки «Преступления и наказания» в Лондоне в театре «Лирик Хаммерсмит» (Lyric Hammersmith), Любимов дал интервью газете The Times, где открыто выразил свое отношение к советским властям. Сам Любимов описал эту ситуацию следующим образом: «Я вышел на перерыв во время репетиции, уставший, рубашка у меня была расстегнута и виден был крест у меня на шее. Журналист спросил: "Это что, ваш талисман?" В тот момент я почувствовал, что мне стало противно притворяться и врать. Я подумал: "Какого черта?" И я сказал репортеру: "Нет, я верующий христианин". А он спрашивает: "Как это возможно, ведь вы же член коммунистической партии?"»

Юрий Петрович не любил, когда его театр называли политическим, но это ярлык определение Таганки прижилось. А что касается его членства в коммунистической партии, то он из нее никогда не выходил, более того, был активным участником во всех парторганизациях, заводилой и вожаком как на комсомольских, так и на партийных собраниях. Он неохотно говорил о своих партийных заслугах и достижениях, но как иначе он мог стать лауреатом Сталинской премии в 1952 году?

Интервью газете The Times в итоге привело к тому, что Любимова лишили советского гражданства. Позже Любимов скажет: «Я был наивен, полагая, что советские предпочтут меня, а не министра культуры. Это было глупо с моей стороны». Он надеялся, что всенародная любовь к Таганке и высокопоставленные друзья во власти смогут защитить его, но просчитался.

Любимов жил на Западе лучше, чем он мог даже предполагать: поставил более тридцати оперных спектаклей и еще больше драматических пьес. Другим эмигрантам из Советского Союза – писателям, артистам, художникам – не удавалось осуществить и малой доли того, чего достиг Юрий Петрович.

Директор лондонского театра «Алмейда» (Almeida) Пьер Ауди, в театре которого Любимов поставил «Бесов» в 1985 году, в статье о нем сказал: «Юрий – человек, который работает исключительно на инстинкте, а не на эрудиции. Он не готовится к постановке в привычном смысле слова. Это – набор его частных рефлексий и размышлений, артисты у него работают в пространстве звука, света и музыки. Любимов владеет исключительным чувством театральной архитектуры».

Я видела любимовскую постановку «Бесов» и слышала от Пьера Ауди, которого в ту пору знавала, что поведение автократического режиссера довело некоторых актеров до слез и до истерики. Актеры признавались в том, что Любимов – неповторимый режиссер, но в сущности он pain in the arse («боль в заднице»). Вот так оценивали Любимова английские актеры, которых он постоянно приводил в пример шведским артистам Драматена. Любимов всегда и всюду, на всех театральных площадках был охвачен страстью к скандалам.

Некоторые британские журналисты, в частности Том Сатклифф, предполагали, что Ковент-Гарден выплатил Любимову сто тысяч фунтов, а его художнику Полу Хернону, которого уволили вместе с Юрием, – половину этой суммы. Далее оперные критики вопрошали, кто же так необдуманно назначил Юрия Любимова для постановки такого грандиозного проекта, как «Кольцо». Оказалось, что за инициативой приглашения Любимова стоял не кто иной, как Бернард Хайтинк. После успешной премьеры «Енуфы» он надеялся на продолжение сотрудничества, но поплатился за свою наивность.

По мнению Бернарда Хайтинка, если бы я работала с Любимовым на «Кольце», все бы «закольцевалось» и Юрия не уволили бы с треском из театра.

Юрия Петровича, безусловно, расстроило сообщение об увольнении. Горькая ирония, что именно мне пришлось сообщить ему это «пренеприятное известие».

Если бы мне было присуще чувство мщения, то весть об увольнении Любимова меня бы обрадовала, но она меня расстроила: какую интересную «Валькирию» он бы поставил! Совсем недавно Любимов заменил меня на человека, которого позже проклинал, а теперь его заменили на Гетца Фридриха – директора Немецкой оперы в Берлине: именно ему Ковент-Гарден передоверил завершение цикла «Кольцо нибелунга». Так бесславно закончилась для Любимова эпопея с Вагнером.

Незадолго до премьеры Юрий Петрович получил письмо от бергмановского актера Петера Стормаре, который был похож на молодого Ингмара Бергмана.

Дорогой Мастер-режиссер!

Когда я находился в Москве, я не мог удержаться от того, чтобы не посетить булгаковскую квартиру. Я упросил нашего гида отвести меня туда. Я уверен, что Вам хорошо знаком этот квартал, этот подъезд, эта квартира и взмывающая к ней лестница. Здесь побывали люди со всего мира. Как интересно было пройтись по ландшафту подсознательной фантазии, где чувства воспринимались будто заново рожденными. Для меня все это оказалось необыкновенным переживанием. В соседнем подъезде сидела женщина, высоко под самой крышей. В своей крошечной каморке она собирала материал, касающийся творчества Булгакова, из разных стран мира. Сейчас ей немного проще, так как власти больше не вставляют ей палки в колеса. Многие годы она работала на грани допустимого. Она показала мне фотографии некоторых постановок «Мастера и Маргариты». Когда она услышала, что вы ставите «Мастера» в Стокгольме, она пришла в восторг. Я обещал ей передать Вам от нее привет. Я также обещал ей прислать некоторые фотографии с Вашего спектакля, если Вы позволите мне это сделать.

Я провел несколько волшебных часов в этом чудесном месте. Но самым странным оказался клочок бумаги, который я нашел на лестнице, ведущей к квартире незнакомой женщины. Лестница, как мне казалось, вот-вот рухнет. Перила качались, штукатурка обваливалась, ступени ощетинились, цемент отваливался. Довольно неприятное ощущение. В то же самое время передо мной выступали фигуры из романа Булгакова, они преследовали меня повсюду. Воланд находился где-то рядом. День был серым и печальным. Света на лестнице почти не было. Лампы в подъезде, конечно же, не горели. Я шел медленно и осторожно в полной тьме. И тогда, на первом этаже, я увидел лежащий клочок бумаги. Удивительно, но вдруг луч солнца осветил этот клочок бумаги как-то особенно. Я не мог оторвать от него глаз. Всего лишь клочок бумаги, мимо которого все проходят мимо. Его никто не замечал. Окруженный тенями и странными призраками, я подумал, что этот маленький предмет кажется чем-то мистическим и значительным. Я остановился. Нагнулся и стал изучать смятый клочок бумаги. Я взял его в руки и оглядел. Когда я держал его в руках, исчезло солнце. Я почувствовал, что кто-то невидимый прошел мимо меня. Тихое присутствие. Легкое дуновение ветра. Я засунул бумажку к себе во внутренний карман пиджака и продолжил путь наверх в полной темноте – к квартире незнакомой женщины. К счастью, лестница выдержала меня и не рухнула, хотя пол качался и я находился в некоем призрачном состоянии. Но я выжил, а вечером я играл «Гамлета» в Москве!

Позже я показал гиду эту бумажку, спросил, что там написано. Что-нибудь значимое? Но ответа я не получил.

В любом случае, я воспринял это как знак. Как знак и приветствие. Вам. Через меня. Вам. От Воланда и его окружения.

Я не знаю, может, это знак приветствия из Вашей страны от Ваших соотечественников.

Без сомнения, для меня это было глубокое переживание. Я не могу понять, что заставило меня остановиться. Странное чувство, возникшее во мне. Чувство, которое редко посещает меня. Я знаю, что такие сигналы означают. Я знаю. Похожее чувство я испытал в раннем детстве. Мне, кажется, было лет шесть или семь, когда я впервые увидел мертвого человека, идущего ко мне. Он казался живым, но я знал, что он мертв. Он стоял передо мной. Около минуты, а потом удалился. Очень тихо. Что означает подобное свидание? Когда человек испытает чувство внутреннего убеждения, человек многое понимает потом в жизни. Я убежден, что Вы меня понимаете. Возможно, тут нет ничего особенного. Если открыть дверь хоть раз в потаенные ландшафты, ветер всегда будет относить тебя к ним. Я передаю Вам эту записку как знак, как талисман. Пусть она Вам принесет счастье. Счастье и радость.

В конце письма я хочу и подтвердить Вам серьезность моего намерения относительно роли Раскольникова. Мы могли бы сделать потрясающий спектакль вместе!

Счастья Вам и большой пендель перед премьерой.

На заключительных словах письма Юрий Петрович решил, что я совсем сбрендила: какой еще пендель? Я объяснила, что это шведская театральная традиция. У нас говорят «ни пуха, ни пера», а у них перед премьерой желают пинка под задницу – на счастье. Любимов прочитал записку, повертел в руках, засунул в карман и забыл. По выражению его лица я поняла, что в ней написана какая-то ерунда. «Как же их всех тянет к Воланду, – сокрушается Любимов. – Люб им дьявол!» Я сказала, что не дьявол им люб, а булгаковский Воланд. Юрий Петрович продолжил: «Вы видите, какие артисты, даже самые лучшие из них. Он же чокнутый! Им всем, как Иванушке Бездомному, надо в клинику Стравинского. Он мне еще привет от Воланда посылает, нет уж, увольте!»

Полагаю, что Любимов получал в больших количествах подобные излияния души, которые заканчивались одним – желанием заполучить роль в его спектаклях. Любимов попросил меня при встрече с Петером Стормаре поблагодарить его за письмо, но сам отказался писать ему записку. Петер Стормаре, увы, не сыграл Раскольникова. «Преступление и наказание» не было поставлено в Швеции. Поручение Любимова я выполнила и передала Петеру Стормаре благодарность за его трогательное письмо. Осенью Любимов вернулся в свой Театр на Таганке и там осуществил эту постановку.