Непонимание происходящего и безнадежность – самые банальные слова, которые можно сказать о состоянии российской экономики начала девяностых. Непонимание происходящего вокруг, отсутствие надежды у населения и оптимизм. Оптимизм министров, которые считали, что стране по силам за короткое время добиться западных стандартов жизни. А еще начало девяностых – это время реформ, при помощи которых к этим золотым стандартам собирались прийти.

1992 год стал символом, пожалуй, самых кардинальных реформ в истории российской экономики. Это был первый год официально провозглашенных рыночных реформ, которые проводились правительством Егора Гайдара и позже получивших название «шоковой терапии». Смысл этой реформы заключался в отказе от фиксированных цен на большинство товаров, что, по мнению авторов реформы, привело бы к решению продовольственного и товарного кризиса. Прилавки магазинов за долгое время снова оказались бы заполненными.

Да и само финансовое законодательство начала девяностых было, мягко говоря, несовершенным.

Начать стоит с того, что обычных, всем знакомых коммерческих банков в СССР просто не было. Все расчеты осуществлялись исключительно через Госбанк СССР. Что касается населения, то его обслуживал Сбербанк.

В итоге на рынке банковских услуг сложилась странная ситуация. Какое-нибудь государственное предприятие вполне могло получить кредит, потому что для работы с предприятиями была создана целая сеть отраслевых банковских учреждений. К 1988 году таких «спецбанков» было целых 5 – упомянутый Сбербанк, а также Сельхозбанк, Жилсоцбанк, Стройбанк и Внешторгбанк.

Но если кредит понадобился бы кооперативу, то получить его он не мог. Деятельность спецбанков контролировалась на самом высоком уровне, и поэтому в их кассовой или кредитной истории даже не было такой услуги – выдать кооперативу кредит.

Однако кооператоры нуждались в деньгах и этим создавали определенный спрос на такую услугу. А если эту услугу не предоставляет государство, то ее предоставит частный сектор. 24 августа 1988 года в казахстанском Чимкенте появился первый советский частный банк. А еще спустя два дня такой же банк появился в Ленинграде. История даже сохранила его название – «Патент».

Количество банков увеличивалось в геометрической прогрессии. К концу 1988 года в стране было уже 25 коммерческих банков. И их число только увеличивалось, к началу 1990-х их было уже больше тысячи.

Эти банки появлялись отнюдь не из воздуха. Больше половины из них являлись бывшими филиалами спецбанков.

В январе 1991 года произошло событие, которое гражданам Страны Советов запомнилось надолго. Речь идет о денежной реформе, которая, по сути, лишила людей всех их сбережений.

Вечером 22 января по Центральному телевидению СССР был зачитан указ президента, который гласил, что из обращения изымаются банкноты номиналом 50 и 100 рублей образца 1961 года. Граждане могли обменять эти уже не действующие купюры на деньги нового образца. Причем обмену подлежали лишь те суммы, которые не превышали одной тысячи рублей.

Указ был коварен. Он вступал в силу уже на следующий день, 23 января. По сути, люди узнали о планах правительства постфактум – ведь все сберегательные кассы уже были закрыты. Что же касается обмена банкнот, то его было необходимо провести до 25 января. Оставалось всего 3 дня, а кто не успел, тот опоздал.

Зачем государство решилось на такую реформу? Прежде всего, таким образом правительство рассчитывало одним взмахом решить бюджетный кризис в стране.

Дело в том, что начиная с конца 1980-х годов советская экономика столкнулась с тотальным дефицитом товаров – их не хватало. Импорт товаров и собственное производство со спросом объективно не справлялись. Чтобы решить эту проблему, в 1989 году были введены талоны. Эти талоны давали право приобрести тот или иной товар, начиная от продуктов питания и заканчивая товарами для дома.

Карточная система, разумеется, не была принципиально новым изобретением советских властей. Вот только в жизнь этот замысел был воплощен посредственно – обладание заветным талоном вовсе не гарантировало того, что его владелец совершит покупку.

Отоварить талон было непросто. Даже продукты (не говоря о других товарах) заканчивались гораздо быстрее, чем люди успевали занять место в очереди в магазин. Нормы по карточкам тоже менялись – как правило, в сторону уменьшения.

Сложилась патовая ситуация – у подавляющего большинства людей были на руках значительные суммы денег, которые было не на что потратить. К тому же государство продолжало искусственно удерживать цены на довольно невысоком уровне. Если всего 20 лет назад, в 1970 году, на один рубль приходилось 62 копейки товаров, то в 1990-м на этот же рубль «полагалось» только 14 копеек.

Среди населения началась паника. От крупных купюр надо было срочно избавиться. Самые сообразительные покупали билеты на самолеты и поезда. Делалось это не из-за внезапной тяги к путешествиям, а для того, чтобы спустя время сдать эти билеты обратно и получить уже новые купюры. Находились и те, кто сам себе отправлял денежный перевод, рассчитывая получить его уже в новых банкнотах.

Правительство, как оно считало, в некоторых вопросах пошло навстречу гражданам. Например, пенсионеры могли обменять даже не тысячу, а всего лишь 200 рублей. Но в качестве компенсации для них продлили сроки обмена – на целых два дня. Также держатель крупных сумм мог оплатить денежным переводом товар, стоимость которого явно превышала пресловутую тысячу, – автомобиль, телевизор. Вот только физически приобрести их было невозможно.

Существовали и некоторые лазейки. На бумаге была возможность поменять и куда большую сумму, чем 1000 рублей, – в том случае, если по какой-то уважительной причине человек не обменял деньги в трехдневный срок. Специальной комиссии было необходимо предъявить справку – о январской командировке или больничном, – а затем объяснить, откуда у него вообще появилась сумма свыше 1000.

Больше всего от этой меры пострадали как раз те люди, образ жизни которых раньше воспевался советской властью. Бережливые, рачительные, отказывающие во всем ради одной большой покупки – квартиры или автомобиля. Крупные сбережения, в несколько десятков тысяч рублей, обменять было практически невозможно. Те же, у кого сбережений не было, почти не пострадали.

Помогла ли эта мера экономике? Нет. Денежная масса если и была сокращена, то незначительно. Практически все экономисты называют сумму изъятых у населения денег в диапазоне от 6 до 14 миллиардов рублей. И это при том, что изначально планировалось изъять около 80 миллиардов. Оставшаяся на руках у людей сумма денег все равно в несколько раз превосходила имеющиеся у государства товарные запасы.

Решить вопрос с дефицитом товаров тоже не удалось. Более того, даже тот скромный розничный товарооборот просел еще больше – на 12 процентов. Дефицит бюджета рос уже не по месяцам, а по неделям. Чтобы хоть как-то его остановить, спустя всего 3 месяца, в апреле 1992 года, розничные цены были увеличены до 55 %. Но это цифры из официальных постановлений – в действительности цены выросли в 2, а то и в 3 раза.

От ценовой стабильности не осталось и следа. Впервые за 70 лет перед населением замаячил призрак нищеты. Причем больше всех пострадали те, кто, как казалось, сумел безболезненно пережить январь, – люди, у которых не было никаких сбережений, пенсионеры и бюджетники. В итоге правительству пришлось объявить о повышении пенсий и зарплат. Эта мера, по сути, уничтожила все то, что было сделано раньше. Выпуск новых денег (тех самых, которые выплачивались пенсионерам и бюджетникам) превысил объем всего того, что было конфисковано в январе.

Иногда складывается впечатление, что руководство тогдашнего Минфина рассматривало эмиссию денег как волшебную палочку, которую нужно использовать в любой непонятной ситуации. Последствия эмиссии усугубили положение еще больше. К августу 1991 года в обороте оказалось еще 57 миллиардов рублей. Лучше от этого не стало никому – дефицит бюджета стал еще больше, а население из-за повышения цен той прибавки к зарплатам и пенсиям просто не почувствовало.

Пострадала и промышленность. Из-за быстрого роста цен произошел отток денег с вкладов. Банки оказались не в состоянии выдавать кредиты. Пришлось увеличивать процентные ставки, а кредиты выдавать только на короткие сроки. Предприятия оказались лишены возможности делать инвестиции в долгосрочные проекты.

Это привело к тому, что коммерсанты – особенно те, которые работали с иностранными компаниями, начали избегать сделок в рублях. Начало 1990-х – это расцвет бартерных сделок. Минфин, не желая оставаться чужим на этом празднике жизни, ввел налог 35 % от продажи валюты на торгах. В ответ экспортеры подняли внутренние цены, чтобы компенсировать налоги.

Никакой денежной стабилизацией и не пахло. Это было очевидно уже к концу 1991 года. В ноябре 1991 года председатель союзного Госбанка, Виктор Геращенко, написал аналитическую записку, которая предназначалась для Михаила Горбачева. В ней говорилось о том, что Госбанк не в состоянии контролировать денежное обращение. Причина провала, по мнению Геращенко, заключалась в том, что центральные банки союзных республик эмитировали значительные суммы безналичных рублей – разумеется, не согласовывая этого с Москвой. Смысл записки очевиден: гениальный замысел провалился из-за своеволия подчиненных.

Досталось от Геращенко и Гознаку. По его мнению, Гознак (к тому моменту уже подчинявшийся Госбанку) не обладал ресурсами, необходимыми для своевременного изготовления банкнот и монет. О том, что именно Гознак в первом полугодии 1991-го изготовил 57 миллиардов рублей, предпочитали не вспоминать.

А еще одним из самых главных элементов всех этих реформ стала приватизация – передача государственной собственности в частные руки. Слово «приватизация» уже было знакомо людям. В малых масштабах приватизация началась еще весной 1991 года, но большого ажиотажа или резонанса в обществе она не вызвала: речь шла о переходе в частные руки слишком небольших предприятий торговли. Самая большая добыча приватизации того периода – продажа сорока девяти процентов акций «КамАЗа» в сентябре 1991 года.

Но это были еще только цветочки, проба пера. По-настоящему масштабные сделки начались уже после распада СССР и подписания президентом России, Борисом Ельциным, указа о госпрограмме приватизации на 1992 год, которая была затем одобрена парламентом страны. В рамках этой программы малые предприятия могли напрямую продаваться их работникам или на торгах. Крупные предприятия сначала подвергались акционированию, а затем эти акции поступали в продажу, причем не менее 29 % уставного капитала нужно было продавать на публичных аукционах за приватизационные чеки. Или, иначе говоря, за ваучеры.

Правительство оценило стоимость всех российских госпредприятий в 4 триллиона рублей. И примерно треть из них, полтора триллиона рублей, планировало разделить поровну между всеми гражданами страны, в том числе детьми. Каждый гражданин должен был получить свой собственный приватизационный чек стоимостью в 10 тысяч рублей. Этот чек-ваучер можно было потратить только на покупку акций тех предприятий, которые подлежали приватизации. Что еще мог сделать с ваучером рядовой обыватель? Мог хранить дома, под подушкой, а мог сдать его в ЧИФ. ЧИФ – это чековый инвестиционный фонд, куда можно было сдать свой ваучер в обмен на долю в самом фонде. Сами же фонды, по замыслу создателей, потом могли бы покупать на собранные ваучеры активы предприятий, управлять ими по своему усмотрению и, самое главное, выплачивать акционерам доли от полученной прибыли.

Сама идея ваучерной приватизации не была чем-то новым и свежим. Впервые она была предложена еще в далеком 1981 году сотрудником Госплана СССР Виталием Найшулем. Под псевдонимом, в самиздате, им была даже опубликована книга под названием «Другая жизнь», в которой он изложил свои взгляды на ваучерную приватизацию. Впрочем, когда спустя десять лет о приватизации стало возможно говорить открыто и не таясь, Найшуль весьма критично отнесся к происходящему в стране. Нет, он не отказался от своих взглядов на приватизацию, по-прежнему считал ее мощным механизмом регулирования собственности, однако, по его мнению, для такой схемы было необходимо по-настоящему мощное государство. Как позднее Найшуль признавался в одном из интервью, «в 1981 году, когда я предложил ваучеры, такое государство еще существовало, в 90-х годах его точно не было. Мне было совершенно ясно, что у государства такой силы нет и обеспечить процесс ваучерной приватизации некому».

Но российские власти не интересовались в то время такими нюансами. Как бы это ни звучало дико, но даже сама экономическая эффективность и целесообразность этой реформы мало кого волновала. Так, по мнению одного из отцов и идеологов приватизации, бывшего вице-премьера Анатолия Чубайса, первоочередной целью являлся сам факт передачи госсобственности в частные руки. И чем быстрее, тем лучше. Зачем это нужно? А нужно это для уничтожения коммунизма. Цитата самого Чубайса: «Мы знали, что каждый проданный завод – это гвоздь в крышку гроба коммунизма. А дорого ли, дешево, бесплатно, с приплатой – двадцатый вопрос!»

1 октября 1992 года началась раздача ваучеров. Люди приходили в отделения Сбербанка, оплачивали небольшую комиссию – порядка 25 рублей при средней зарплате в то время в 8–9 тысяч – и получали ваучер. Так как ни один ваучер не был именным, то и какой-либо внятной статистики того, как был ваучер потрачен, нет. По примерным оценкам, около 25 % осело в ЧИФах. Идея с ЧИФами, кстати, по мнению самих организаторов реформ, бездарно провалилась – конечно же, из-за процветающего воровства среди руководителей организаций. До 35 % ваучеров граждане все-таки сумели вложить самостоятельно – но, как правило, этот трюк получался только на тех предприятиях, где они работали, в формате «закрытого аукциона». А еще около 40 % ваучеров были проданы.

В октябре девяносто второго Чубайс обещал, что не сразу, но со временем за ваучер можно будет купить сразу два автомобиля «Волга». Впрочем, реальность оказалась круче прогнозов «регента» – ваучеры продавались по очень невысокой цене. В лучшем случае ваучер мог стоить не больше сорока долларов. Причина столь невысокой цены заключалась в том, что большинство рядовых граждан просто не знало, для чего эти ваучеры вообще нужны. Они превращались в сувениры либо… отдавались за бесценок. И именно те самые ваучеры, огромное количество которых в одночасье попало на рынок, уронили их стоимость.

Потратить же купон на акцию какого-нибудь предприятия, как изначально планировалось организаторами, человеку с улицы, без связей, было практически невозможно. Чековые аукционы, на которых планировалось их продавать, должны были носить открытый характер. Но на практике эти аукционы оказались фикцией. У государства не было никакого фактического контроля над их проведением, а ни один директор предприятия не хотел лишаться своей власти.